Улица Марата

Об этом нам рассказала Лариса. При этом пострадали картины соседа-художника. Вода в его квартире стояла почти по колено. Однако мне не пришлось за это платить, Ларисе удалось все каким-то образом урегулировать.

Через два дня, приехавшая с дачи Лариса вернула нас из загородной ссылки обратно в Москву. Это был район станции «Маяковская». Здесь перед входом в метро стояла гигантская статуя певца революции. А в метро отдельно красовалась его голова. Это часто приводило к недоразумениям. Когда я условился встретиться с Виктором Санчуком у Маяковского, оказалось, что он ждал меня внутри у головы, а я его снаружи у тела.

Санчука мне рекомендовала Лариса. Санчук был германистом, любившим попиздеть по-немецки. Мы очень быстро спились. Он любил водку, и мы с ним в первый же день знакомства нажрались у еврейского поэта Жарковского до поросячьего визга. С нами была художница из Новосибирска Елена Целкодранова. По пути к Жарковскому нас попутал черт. У его дома было два входа. Сначала мы зашли не в тот, прозванивая все квартиры подряд. В итоге мы нашли кого-то, кто смог нам помочь. Зайдя в нужный подъезд, мы сели в лифт и приехали на 15-ый этаж.

Люди искусства часто живут на последних этажах. У Жарковского была лысина и брюхо, словно у библейского пророка. После приветствия и чая я включил диктофон. Санчук постоянно всех перебивал. Но в случае с Жарковским это было полезно, поскольку тот был неудержимым пиздюком. Узоры, которые он плел своим языком, были похожи на орнаменты его ковриков. Он понукал Еленой, будто собственной служанкой.

На нее западал Санчук, но она осталась к нему равнодушной, не смотря на то, что тот был стройным густоволосым интеллектуалом. Жарковский же производил впечатление истинного мещанина. В его квартире было чисто, имелась в наличии вся необходимая мебель и даже коврики. Его стихи были переведены и опубликованы в ГДР, и он был раздут от чувства собственной важности. У Санчука была более тяжелая жизнь с огромным количеством материальных проблем.

Мы вышли, чтобы докупить бухла. Елена осталась в квартире. Было похоже, что она нацелилась на Жарковского. Но нам с Санчуком это было по барабану, мы уже были слишком бухими. В таких состояниях меня перестают интересовать бабы, потому, что по пьяни у меня не стоит.

Хуй с ней! Виктор хотел говорить со мной без свидетелей. Он сунул мне вырезку из старой ГДР-овской газеты со своим текстом. И еще какой-то потертый русский журнал, где он был сфотографирован, гордо утверждая, что он последняя надежда русской литературы.

Я заговорил о Салмане Ружди, но он заявил, что это хуйня. Ружди был раскручен на Западе, потому что исламский вождь Хомейни потребовал его смерти. И хотя Хомейни уже давно поставил тапки в угол мечети, этот его призыв по-прежнему приносил Ружди политические дивиденды, успешно влияя на развитие его карьеры.

Мы сидели на поребрике тротуара, как два волоска на лысине. Была поздняя ночь. Мне стало страшно, ведь нас могли ограбить. Я заторопился к метро, боясь зависнуть ночью хуй знает где. Санчук довел меня до ближайшей станции, где я погрузился под землю и похуярил на «Маяковскую».

С огромным количеством алкоголя в крови я ебнулся на свой матрас и отрубился. Водка не оставляла после себя особых физических последствий, но зато оставляла психические. На следующий день после перепоя обычно наступал дерпессняк.

Это было подходящим состоянием для совершения суицида, поскольку в мир возвращаться не хотелось. Один друг моей молодости выстрелил в рот из ружья, оставшись уродом. Подобные последствия меня отпугивали.

С бодуна мне приходили на помощь апельсины, лимоны, чеснок, йобурт, кефир, творог и зеленый чай. В стране победившего алкоголизма алкоголь является таким же наркотиком, как гашиш в Азии или кокс в Латинской Америке.

Настоящую русскую водку делают из картофеля. Она хорошо спасает от зимних морозов. Но сейчас было лето, поэтому ни о каком спасении не могло быть и речи.

В квартире друзей Ларисы, выходившей окнами на помойку, на меня навалилась клаустрофобия. Отсюда взгляд упирался только в стены, даже из форточки туалета. Вокруг плотно толпились дома. Однажды из какого-то окна я услышал слабое женское пение. Мне стало жутко.

Елена, забытая мной у Жарковского, уже несколько дней не приходила. Я боялся, что она не появится больше уже никогда. Я спросил у Вельмы, придет ли Елена? Она хорошо знала русских женщин.

— Конечно, придет, — ответила она.

Дело в том, что я подарил сибирячке фирменные лиловые штаны из сэконд-хэнда, которые я прихватил с собой вместе с другим барахлом — юбками, блузками и колготками, чтобы соблазнять русских женщин. Штаны оказались ей велики, но она заверяла, что их можно ушить. Она их оставила у нас, но обещала вернуться.

Елену я надыбал у известной советской писательницы Нины Садур, которую мы посетили с Ларисой и Вельмой. Нина была сибирячкой, жившей на Гоголевском бульваре. У нее в гостях находился еще похожий на хиппи карлик, представившийся критиком «Литературной газеты», он коллекционировал книги Бертольда Брехта. Меня это не интересовало. Я занимался исключительно современной литературой.

Нина Садур была энергичной теткой, безостановочно моловшей всякий бред. Все говорили по-русски, и только Вельма Кишлер, иногда бросала мне несколько переведенных на немецкий язык слов, словно кость собаке. Поэтому я сидел в углу и дулся, дополнительно надуваясь вином и водкой.

В тот вечер я увидел Елену. Темные длинные волосы, крутой лоб и лишенное всяких эмоций лицо. Она была художницей. Ее картины, фотографии которых она мне показала, были весьма любопытны. Странные шизоидные мотивы. Они мне приглянулись. Я пообещал ей опубликовать их в своем журнале.

После того, как мы выдули все запасы спиртного, меня послали гонцом в гастроном, а Елену отправили показать мне дорогу. По пути она спросила меня очень серьезно:

— Russian women good?

Я утвердительно кивнул, что ее ужасно обрадовало.

Мы прошли через маленький сквер, в котором торчал металлический Гоголь. Я его сразу узнал по прическе каре, ведь именно это отличает его от других русских писателей. Художница завела меня в весьма приличный магазин с умопомрачительными ценами. Завидев мое смятение, она показала мне на грязный киоск на другой стороне улицы. Это было то, что надо. Здесь все было дешево. Я накупил сигарет и водки.

Я нежно взял ее за руку, и она покраснела.

Пьянка была в разгаре. Нина Садур зажала меня в коридоре.

Страстно, словно сибирская рысь, она впилась мне в губы. Все сидели на кухне. Поэтому мы с писательницей уединились в комнате. Повалив меня на пол, она распустила собранные в пучок серые патлы. Взор мой затуманился. Я не мог ей противиться. Она прекрасно знала свое дело. Ее жадные губы сомкнулись вокруг моего члена, оставляя на нем липкие следы гигиенической помады. Пальцами рук она перебирала мне яйца.