Улица

После чего, все еще заливаясь смехом, Сегал неизменно спрашивал:

— Сам-то ты знаешь какие-нибудь новенькие байки позабористее?

Такифман — еще один завсегдатай — тоже любил перемолвиться с коммивояжерами.

— Ну как евреям, — спрашивал он, готовясь пустить слезу, — живется в Уоллифилде [30] ?

Если же кто-то из коммивояжеров ехал из Олбани [31] , он ронял:

— Говорят, тамошний мэр тот еще антисемит.

30

Небольшой город на юге Квебека.

31

Город в штате Нью-Йорк.

— Все они антисемиты.

— Все, но не Лагуардиа [32] .

— Лагуардиа, нью-йоркский Лагуардиа, — это первый класс.

Коммивояжеры — те перед отъездом просили дать им на сдачу доллар-другой серебром и скрывались в телефонной будке.

Облезлая бурая телефонная будка Танского была неотъемлемым атрибутом нашей округи. Многие из тех, у кого не было своего телефона, пользовались ею, чтобы вызвать врача: «Лучше выложить пять центов здесь, чем быть в вечном долгу перед этим выжигой с нижнего этажа». Кое-кто пользовался будкой, чтобы провернуть втихаря какое-нибудь дельце или чтобы не ссориться по субботам с папашей, застрявшим в каменном веке. А при спаренном телефоне — чтобы позвонить в общество взаимного кредитования с просьбой о беспроцентной ссуде или дезинсектору. Парни вели непредназначенные для чужих ушей разговоры с подружками — к ним завсегдатаи были особенно строги.

32

Фьорелло Генри Лагуардиа (1882–1947) — политический деятель, мэр Нью-Йорка в 1935–1945 гг.; боролся с коррупцией городской администрации, укрепил социальные службы.

Днем, между двумя и четырьмя, телефоном завладевали игроки на бегах. Одному из них, Сонни Марковицу, ежедневно звонили ровно в три. Трубку неизменно брал Нат.

— Добрый день, — говорил он. — Контора по продаже недвижимости Морроу. Вы хотели бы поговорить с мистером Морроу? Минутку.

Марковиц хватал трубку и заполошно тараторил:

— Хорошо, что ты позвонила, кисуля. Но сейчас у меня встреча с важным клиентом. Да, золотко. А то нет. Как только вырвусь. Hasta la vista [33] .

33

До свидания ( исп.).

Нетерпеливые абоненты еще в незапамятные времена поотколупывали краску с одной из стен будки. Другие исписали оголившийся металл похабными надписями. Один — ему не удалось заманить Молли на свидание — накорябал на стене ключом: «Молли-зараза, у нее никому нет отказа». Внизу Мэнни приписал: «У меня тоже» — и присовокупил номер своего телефона. Рисунки чаще всего были порнографического и к тому же хвастливого содержания, большинство надписей — вполне нехитрого свойства:

Килрой был здесь.

Открой второй фронт.

Перельман — шванц [34] .

Поцапавшись с Джои, Сэди, захлебываясь слезами, всякий раз врывалась к Танскому, не удосужившись даже запахнуть халат. Она не считала нужным понижать голос.

— Мам, он опять за свое. Нет, опять не надел. Уперся, и все тут. Конечно, я ему сказала, что доктор не велел. Как не сказать? А он говорит: «Ты кто такая — синагога Бней Яков, что к тебе нельзя войти, не покрывшись?» А я знаю? Ей-ей, мам, он скотина, я хочу домой, к тебе. Нет, неправда. Не могу я ему не позволить, даже если б и хотела. Да подмывалась я перед Сеймуром. Толку-то. Хорошо, мама, я ему скажу.

34

Буквально: хвост. Здесь — ничтожество ( идиш).

Шугарман, прежде чем просеменить к Танскому, всегда проверял — не застряла ли в автомате монетка. Завсегдатаи звонили, за редким исключением, бесплатно. Они звонили домой, звонили себе в контору — звонили два раза, вешали трубку и ждали, когда им отзвонят.

Кроме Танского, на улице Св. Урбана были и другие такие забегаловки. Прямо напротив располагалось заведение Мейерсона.

Мейерсон подкладывал картежникам подушки на стулья, кое-что продавал дешевле Танского, но его считали брюзгой, гадом каких мало, и дела у него шли ни шатко ни валко. Отрицать не приходится, завсегдатаи были и у него, кое-кто, повздорив с Танским, переходил к Мейерсону и наоборот, но дальнобойщики и коммивояжеры если и заглядывали к Мейерсону, то лишь случайно.

Мейерсон имел привычку торчать на улице у своего заведения, остервенело махать метлой и кричать тем, кто направлялся к Танскому:

— Слушайте, почему бы вам в порядке исключения не заглянуть ко мне? Я вас не укушу. Мне что, отравление крови нужно?

Особую ярость Мейерсона вызывали беженцы — они начали селиться на улице Св. Урбана во время войны.

— Они заходят, только чтобы узнать, как пройти туда-сюда, — говорил он, — а если и спросят кока-колы, так раз десять требуют поменять стакан.

Детей он тоже не жаловал.

— Знаешь ты кто? — был его дежурный вопрос. — Отцов промах — вот ты кто.

Когда мы приходили сдавать пустые бутылки, он говорил:

— Краденое не принимаем. Идите к Танскому.

Мы были рады, что дальнобойщики и коммивояжеры проезжают через улицу Св. Урбана: какое-никакое, а разнообразие в нашей жизни, плюс к тому, как говорил Шугарман, и своего рода образование. Однако из-за них случались и дорожные происшествия. Один раз задавили мальчика, единственного сына. В другой раз — старика. Но жалуйся не жалуйся, а добиться, чтобы на нашем углу установили светофор, не удавалось.

— Если задавят одного из наших, их это волнует? Им бы только ничего не делать.

Танский, однако, стоял на своем: дело вовсе не в антисемитизме. У нас рабочий район. Вот почему с нами не считаются.

Улица Св. Урбана был одной из пяти улиц гетто между Главной и Парк-авеню, населенных рабочими.

Для забредшего сюда чужака из более зажиточных слоев все пять улиц были на одно лицо. На каждом углу по табачной, зеленной и бакалейной лавчонке. Всюду, куда ни глянь, наружные лестницы. Винтовые, деревянные, проржавевшие и головоломные. Нескончаемые, замысловатые, облупившиеся балкончики; пустыри, перемежающиеся там-сям прогалами. Но мы-то, ребятня, знали, что на каждой из пяти улиц между Главной и Парк-авеню живут люди с различающимися, пусть и незначительно, доходами. Ни одна квартира без удобств и ни одна лавчонка не была похожа на другую. В «Отборных фруктах» обвешивали, у Смайли не отпускали в долг.

Из пяти улиц лучшей была улица Св. Урбана. На улицах ниже по склону задерганные, запутавшиеся в долгах енты [35] , завшивевшие, зажиливавшие плату за квартиру галицийские гонефы [36] не могли себе позволить ни провести день за городом, ни полакомиться консервированными фруктами по Великим праздникам. Они брали на Пейсах подачку у дам-благотворительниц (сук с Утремона), незваные-непрошеные приходили на бар-мицвы и свадьбы, утаскивали оттуда пироги, вино и куриные ножки. По-английски они говорили хуже нас. Никакие они не канадцы. Они и прожили-то здесь без году неделя. На улицах выше по склону жили честолюбцы. Прожектеры и подхалимы. Пробивные ребята.

35

Хабалки ( идиш).

36

Воришки, мошенники ( идиш).

На улице Св. Урбана, нашей улице, имелись достопримечательные личности: человек, выставивший свою кандидатуру на пост олдермена на платформе всего в один пункт: дорожные полицейские — от первого до последнего антисемиты. Своя без пяти минут профессионалка — косоглазая Ета, калечный талант Померанц — он, перед тем как зачахнуть и умереть двадцати семи лет от роду, успел опубликовать поэму в «Транзишн» [37] . Двое парней, которые воевали в бригаде Маккензи-Папов [38] в Испании, девушка, которая познакомилась в Катскиллских горах с Дэнни Кеем [39] . Мальчишка — и хоть бы кто его помнил, — который стал профессором Массачусетсского технологического. Дикки Рубин, который женился на шиксе в унитарианской церкви. Боксер, который однажды попал в рейтинг журнала «Ринг». Лазар из «Отборных фруктов», который слупил две с половиной тысячи долларов за ущерб, когда его сбил с ног 43-й трамвай. Ларри, племяш Берковича, которого посадили в тюрьму за то, что он выдал русским военную тайну. Женщина, которая — ей-ей! — называла себя разведенкой. Человек — отец моего одноклассника, — который приносил несчастье. И сколько их еще — не счесть.

37

Ежегодный журнал саскачеванской психотерапевтической ассоциации. Публиковал рассказы, стихи и т. д. душевнобольных в рамках программы их исцеления.

38

Т. е. Маккензи-Папино, — интернациональная бригада, сформированная из канадцев.

39

Дэнни Кей (1913–1987) — один из лучших комических актеров кино и эстрады, звезда Бродвея, играл в мюзиклах.