Unwritten

Всегда.

Ты так делал всегда: не реализовывал то, что так хотел увидеть, а попросту отвязывался от настойчивых образов, лезущих в голову. Или нет?

Нет, конечно. Иногда приходила идея, целиком и полностью захватывающая меня, и я мечтал видеть её. Мечтал оживить героев. Порой ради одной сцены, такой сладкой, сводящей с ума, готов был создать и оживить, поднять с листа целый мир.

Который неизменно спускал всё вниз, во мрак и кровь…

Ночь — плохое время суток. Слишком тихо. Оставшись один в тишине и без света, начинаешь слышать себя. Закрывая слипающиеся глаза, задумываться о том, о чём не хочется думать.

И получать в ответ то, что совершенно не хочешь слышать.

…Настолько глубоко в темноту, вниз по дороге с тупиком в конце, что даже когда ты добирался до той самой сцены, ты уже не мог написать её такой, какой видел, не так ли? Не мог ощутить её вкус, её прежнее очарование? И это не образ выцвел со временем — ты всё испортил сам, стремясь сделать из написанного «реалистичную» историю…

Привычка говорить с самим собой стала навязчивой манией, когда никого не оставалось рядом. Говорить и отвечать себе. Порой насмешливо, порой грубо, порой успокаивая, но неизменно — находя другое мнение, не соглашаясь. И, как и всегда, говоря с собой не образами, не отрывочными фразами, а чётко оформленными словами, выстраиваемыми мостами предложениями.

…Реалистичную! Рассказать людям вокруг «сказку», показав всё, как было бы «без прикрас», показав «жизнь». Зацикленный на разбивании «глупых мечт», с ними разбиваешь и то, для чего ты писал.

Пальцы автора зависли над клавиатурой. Ему показалось, или он заметил движение? Нет, ничего, вот только мысли сбились, и Толя в очередной раз потерял цепочку размышлений.

Тишина в сознании.

Пустота под руками.

Анатолий долго смотрел на белую преграду экрана, на расплывающиеся, двоящиеся в глазах строчки. Взгляд пополз выше, зацепившись за тень на стене. Только что сонливо слипавшиеся, глаза резко раскрылись. Не мигая, парень уставился на чётко выделяющуюся из окружения деталь, которой тут по определению не могло быть, если только в комнате не находился кто-то ещё.

Что было невозможно.

Ты пишешь ради иллюзии, которую сам же и ломаешь, называя нелепой мечтой! Помешанный на том, чтобы донести до читателей «правду жизни», хотя сам её не знаешь. Тебе лишь кажется, будто ты всё понимаешь в жизни. Ты будто ребенок, впервые увидевший жестокость мира вокруг, и решивший, что в жизни всё такое.

Ты видишь лишь одну сторону медали, неизменно плохую, утверждая, что у медали нет оборотной стороны…

Пульсирующее чувство страха, как когда не можешь смотреть в абсолютно черный проем двери, боясь увидеть нечто кошмарное. Разум понимает, что это не более чем порождение фантазии, обман зрения, но чувства говорят обратное. И всё же медленно оборачиваешься, уже готовый увидеть — как и обычно — там за спиной всего лишь ободранную стену, ничего более.

Дрожь ударом проходит по телу, заставляя вскочить.

— Я-то уже думал, ты снова не обратишь на меня внимания, — человек у стены оскалился в косой усмешке.

Лицо, казавшееся очень бледным из-за неровного синеватого света от экрана, можно было узнать из тысячи. Анатолий несколько долгих секунд растерянно смотрел на визитера, как на ожившее отражение в зеркале. В каком-то смысле, внезапный «гость», невесть как здесь оказавшийся, и был живым отражением.

Точной копией.

И без того зыбкое чувство реальности окончательно утопло в абсурдности и нелепости происходящего. Стоящий у обшарпанной стены парень сложил руки на груди, с вызовом смотря в глаза. Он ничем не отличался внешне. Те же черты лица, такой же худой и с длинным белесым шрамом через всю руку — старым следом от металлического прута. Даже старая футболка с выцветшим рисунком волка — та же. Вот только взгляд другой, и из-под точно таких же очков на Анатолия смотрели жесткие глаза, полные какой-то нечеловеческой хищности и злобы.

— Какого… ты кто вообще?! — кое-как взяв себя в руки, парень ощерился в ответ: — Как ты сюда зашел?!

— Не узнаешь? — насмешливо поинтересовался визитер. — Я никуда никогда и не уходил.

Собственный голос странно слышать, когда говоришь не сам. Этот голос никогда и не был приятным — хрипловатый, посаженный и режущий по ушам, — но сейчас он звучал ещё и неестественно жутко.

— А ты всё пишешь, я смотрю, — «гость» сделал шаг от стены, заставив Толю невольно напрячься.

Нежданный собеседник подошел ближе, оперся на спинку кресла, оглядывая текст на дисплее, словно зная, насколько это раздражает автора, когда кто-то без спросу смотрит незаконченную работу. Происходящее попахивало безумием, и парень только недовольно что-то процедил сквозь зубы, всё же не решаясь взять и выставить внезапного посетителя.

Что-то в наглости и во взгляде двойника пугало куда больше, чем неожиданный визит среди ночи в закрытую квартиру, чем даже абсолютное сходство.

— Что у нас тут, — «гость» сощурился, проглядывая текст. Короткий смешок, и визитер зачитал конец: — «…она лишь научится не захлебываться в крови», — он покосился на свой оригинал, ехидно смотря поверх очков: — Серьезно, Толь? Тебе не хватает этого в реальности?

— Не для себя пишу, — практически на автомате ответил автор.

— О, оно и заметно, — усмехнулся двойник. — Опять отпираешься. Будь это полностью не для себя, ты бы написал иначе. Ты хотя бы перед самим собой можешь быть честным? Нет.

Ты — не я. Но это не меняет, по сути, ничего, потому что ты — прав.

— Что тебе от меня надо? — наконец спросил Толя, чувствуя себя не в своей тарелке от одного лишь чужого взгляда. — Кто ты, черт подери?! Что ты, сука, делаешь у меня в квартире?!

— Значит, так и не узнал… — «гость» запрокинул голову, смотря в потолок. — Не ожидал, что ты меня забудешь.

Какое-то смутное, очень нехорошее предчувствие холодом ударило изнутри, пройдясь по спине и ледяным эхом отдавшись в груди. Такое бывает, когда ещё не полностью осознал, что совершил непоправимую ошибку, а подсознание уже собрало почти все доказательства, готовое швырнуть их в лицо.

— Впрочем, — голос как-то неуловимо изменился, став ещё более хриплым, почти рычащим, — и не вспоминал никогда.