Ураган
Шрифт:
Как тут не запить и не спиться окончательно безработному мужу… А она пить, вообще, не умела и не могла, поскольку женский организм не выносил спиртного даже в мизерных количествах – категорически… Вот и не пила, но с ужасом наблюдала, как спиваются бывшие когда-то добрые, близкие не пьющие люди…
И деваться куда? Некуда… Сдала мужа со связанными руками и ногами в психушку, взяла в больнице неплановый отпуск и выехала «в Москву развеять тоску» к родичам, да не доехала до них – после видения сорванных крестов с куполов Новодевичьей обители. А после двух ночёвок у экскурсовода-учителя в двухкомнатной квартире решила вернуться домой: как-то неуютно показалось её гостевать, что в учительской квартире, что у родичей в неспокойных
«И грохаются от вихрей Новодевичьего кресты золотые оземь – для устрашения и потрясения слабых человеческих душ. Вот и моя душа от такого знамения содрогнулась… – думала она, просыпаясь, разбуженная толчками с видениями многослойной радуги. – Как жить-то дальше?..»
В первый-то день после возвращения домой она знала, что делать. Пошла в психушку к мужу. А тот, лёжа на койке «в разобранном виде», под действием сильных лекарственных средств, или впав в ступор, не узнал её или сделал вид, что не узнал и не узнает уже никогда…
Старая любопытна соседка по лестничной площадке спросила равнодушно, прикрыв зевающий рот:
– Была у несчастного мужа? Как он там, Вер?
– Была… Не узнал меня…
– Знать, допился до чёртиков… Ему теперь черти-бесы видятся, раз жену родную признавать не хочет…
– Худо ему…
– Когда, Вер в следующий раз пойдёшь к нему, заскочи перед этим ко мне, я ему крендельков передам… Может, по кренделькам и меня, по-соседски вспомнит, да и тебя заодно…
Вера Алексеевна поморщилась, хотела ответить дерзко и обидно для глупой соседки, лезущей в душу со своими крендельками, она-то знала, что муж не терпел сладкого, вряд ли, когда сподобился до крендельков соседской кумушки, но только кивнула сдержанно головой.
– Хорошо.
– А если какие вещи, Вер, будешь распродавать, то имей меня в виду первой в очереди, по-соседски – идёт?
– Что идёт?
– За четверть полной цены мы всё купим у тебя, Вер…
– Так ведь цены все изменились…
– Так мы всё пересчитаем, есть кому считать… И квартиру у тебя купим, если продавать надумаешь, Вер, имей нас в виду… Не обидим…
– В смысле… Как это, не обидим?..
– Муж-алкаш в психушке, сын-бандит в тюрьме – войдём в твоё положение соломенной вдовы…
– Это вы о чём?..
– Да не бери в голову, Вер, подумала, небось, что «сила солому ломит», а ты не солома, а только ты теперь «соломенная вдова», то есть несчастная жена, которая при пока ещё живом муже временно при его нынешнем состоянии осталась без его внимания и любви…
– Насмешливое это определение, однако…
– Не без этого, Вер, какая теперь любовь от сбрендившего мужа, какое внимание от супруга, когда его в психушку родня жена-медичка со связанными руками и ногами сдала, чтобы тот нигде по пути не хулиганил и бед не натворил тем же соседям…
– Ничего, мы тебе жениха подберём, про мужа алкаша и психа и сына-бандита смолчим, как сватьи добропорядочные, если будешь старые порядки соседей чтить, по мере возможностей и…
– А вот здесь не заморачивайтесь и не утруждайте себя хлопотами, – прервала резко говорливую соседку Вера Алексеевна. Хотела что-нибудь добавить про уничижительный характер обращения с ней, как с соломенной вдовой, «бедной родственницей» при богатых соседях, но только отмахнулась от старухи, как от надоедливой мухи. – Хватит… Не испытывайте моё терпение… Помните мою покойную маму?
– Конечно, помню, как и ты, Вер, была медсестрой, фронтовичкой с медалями и орденами…О ней в газетах писали, помню…
– Хорошо, что помните… Она бы, не в пример мне, сказала бы: «Тьфу на вас», а я смолчу, поберегу свои нервы и душевные силы… Прощайте и живите, если жить с нечистой совестью можете…
Она закрыла дверь на ключ и разрыдалась солёными на вкус, очистительными слезами, думая мучительно и безнадёжно при звонящем телефоне,
с вызовом явно по межгороду: «Надо что-то делать – только что что. Вот телефон трезвонит… Наверняка это он, царь-царевич Фёдор Иванович звонит из Москвы… Не родичи же московские, которые за копейку удавятся, на звонок никогда денег не наскребали доныне… Что делать?.. Месяц телефон не беру и не звоню никому… Пора на работу выходить – отвлечёт работа, чужие болезни и боли, при безнадёжном положении, это выход, как утопающему уцепиться за соломинку… Так уцепимся, а там посмотрим, авось выплывем, царь-царевич… король-королевич Фёдор…»Глава 6
Да, Фёдор Иванович звонил Вере Алексеевне многажды и даже стал волноваться, не случилось ли что худое с ней. А вдруг ей в силу разных причин просто хочется побыть в одиночестве, бывает такое, когда ни с кем неохота говорить. Ни наяву, ни по телефону… Он не догадывался, почему так, но подразумевал, что такое может случиться с каждым человеком на грешной земле, на белом свете – ни слова и ни полслова не хочется произносить и не слышать ничего, ни того же слова, ни того же полслова…
Можно же было ему предположить, что уж больно складно он объяснил Вере Алексеевне природный разор чёрного вихря, валившего дерева и кресты… Мало ли, что дерев повалило, как говорится, «несчётно», а крестов Новодевичьего «счётно», единицы… Только всё равно – ужас… Кресты на земле и на куполе Смоленского как-то «на честном слове» держатся, готовые каждое мгновение упасть…
– Складно было на бумаге, да забыли про овраги, – как-то утром сказал он громко и уверенно сам себе. И решил непременно, во что бы то ни стало наведаться в Новодевичий, чтобы узнать новости с падшими крестами и крестами-инвалидами на куполах Смоленского собора. – Надо во всём самолично.
Взял с собой удостоверение районного депутата и пошёл к воротам Новодевичьего. Впрочем, его должны были признать и милиционеры на входе и святые отцы, священники, и сёстры. Ведь он часто водил туда на исторические экскурсии и своих школьников, и разных экскурсантов – организованных и стихийных.
И вот что он узнал и услышал непосредственно от участников драмы в обители от разбушевавшейся грозной стихии. Испуганные сёстры-инокини, чьи келейные окна выходили на Успенский храм Новодевичьего, наблюдали с тихим ужасом, как тяжеленные листы кровельного железа срывались ураганным вихрем с куполов храма и хаотично носились в воздухе, как лёгкая папиросная бумага. Старинные монастырские липы, тополя и берёзы вырывались вихрем с корнями и камнями из-под почвы, асфальта. Массивный тяжёлый крест на колокольне был вырван с корнем и брошен наземь, три золочёных тяжеленных креста на куполах Смоленского собора были и снесены с куполов ураганным вихрем и повержены наземь, два других креста жалко свисали сломанными, готовыми пасть, представляя страшную картину для взгляда инокинь.
Потрясённые монахини твердили, опустив очи долу?
– Слава Богу, что ураганные вихри не смогли проникнуть внутрь церкви – дома Господа…
– Божией милостью в Успенском храме все окна в храме оказались закрыты, а то при незакрытых ставнях произошёл бы ужасающий погром внутри…
– В обители был бурелом, но внутри Успенского храма ничего не пострадало…
– Не оказалось повреждений храма Успенского снаружи и внутри…
И прояснил Фёдор Иванович для себя, грешного, что ранним утром, когда он стоял с Верой Алексеевной, после речей юродивого «о небесном мщении», в парке со скошенными косой смерти кронами дерев, напротив стен обители, сёстры-инокини уже пробирались через бурелом к храму. Сёстры первым делом открыли двери Успенского храма проверить, нет ли там внутренних повреждений от игр вихревой стихии. Потом, оказывается, двух инокинь благословили отправиться на колокольню, осмотреть её изнутри и сделать фотографии обители сверху для визуализации повреждений, не видимых взглядам «с земли».