Урок

– Вот,– сказала она воспитательнице,– его...

Молодая воспитательница взяла Толю на руки:

– Сейчас ты поедешь домой. Будешь есть – что захочешь.

Его закутали, и он поехал на машине, уже настоящей. Это был брезентовый фургон с маленькими окошечками. Ехали долго. Остановились на засыпанной снегом площади, вышли – большая церковь перед ними. Повели его «домой», в крохотную времянку.

В тот вечер он ел суп. В детском доме была гречневая похлебка и картошка. А тут – суп!

– Еще хочешь?– спрашивала женщина и все кормила, кормила. Ночью ему было плохо.

Утром он стоял на кровати у стены. Во дворе заскрипели сани. Вошел невысокий, худощавый, небритый мужчина, сбросил у порога вязанку дров и, не снимая фуражку не снимая ватника, в снегу и опилках, подошел к нему:

– Сынок!..

Так Марфа Алексеевна стала ему матерью, а Евтихий Арсентьевич – отцом. Так Анатолий стал Полторацким.

...Насколько счастливее даже те, кто потерял родителей в раннем детстве и хоть минуту, мгновенье помнят их. Они – мать с отцом – могут хотя бы присниться.

В 1960 году Евтихий Арсентьевич умер. Через несколько недель, не пережив горя, скончалась Марфа Алексеевна.

Анатолий ловил рыбу в Находке, служил в армии, а с 1967 года работает художником-оформителем на Херсонском судостроительном заводе.

Испытав судьбу Анатолия, нетрудно стать замкнутым и тяжелым. Полторацкий же, изведав лиха, не хочет, чтобы кто-то хоть в чем-то повторил его долю. Поэтому он добр и открыт безмерно, особенно к детям.

По природе своей, считает Анатолий, люди добры. Вспоминает при этом девочку, отдавшую хлебный довесок, воспитателей детдома, приемных родителей.

– А были ли случаи, которые могли бы поколебать вас в этом?

– Были. Наверное, были.

Стал вспоминать и не вспомнил.

А вспомнилось вдруг совсем другое. Под старой Збурьевкой Анатолий работал в пионерском отряде физруком. Какая-то незнакомая девочка, не из отряда, поплыла за лилиями. Дно было илистое, неровное, то бугры, то ямы – она стала тонуть. Тонет, а сорванные лилии не отпускает. Он, в чем был, кинулся в воду. Она потянула его за собой на дно, ударила, выбила зуб.

Выплыл с трудом. Она долго лежала на берегу без сознания, так и не выпуская из рук лилий.

Мы проходим по больничным коридорам с Аллой Саввичной. Поговорили уже обо всем. И о том, что зима в этом году в Херсоне была странная – были заморозки, морозы, а снега так ни крошки и не выпало. Какой-то нынче выдастся год? Поговорили об авторе письма в «Известия» А. Мозгове, благодаря которому теперь эту историю узнали читатели. О том, что Наташа хочет стать врачом. Возможно, когда-нибудь придется ей присягать на верность долгу клятвой Гиппократа: «Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство».

...Вот девятая палата. Здесь она лежала За окном больничный сад, пока еще пустой, сиротливый. Еще середина апреля. Вишни зацветут, как обычно, в начале мая, яблони, сливы еще позже.

В последние дни перед выпиской каждое утро ставили Наташе в вазу ветки вишни Пять белых пушистых лепестков раскрывались у нее на глазах.

Ее провожала вся больница. Было еще только 9 апреля, а вишня цвела уже вовсю. Весна в тот год, когда уходила Наташа, была ранняя.

1972 г.

МАЛЕНЬКИЙ БОЛЬШОЙ ФУТБОЛ, ИЛИ ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ

На матчи футбольных мастеров я уже давно не хожу, сами же мастера и отучили – искренности мало в игре.

Зато какое удовольствие ходить на заштатные маленькие стадионы, спрятавшиеся за деревянным забором где-нибудь в парке, или у пруда, или за новостройками рядом с пустырем; провинциальные стадионы в черте Москвы – зеленое или гаревое поле, с одной стороны – деревянные скамейки, с другой и вовсе ничего; перегнувшись через низенький забор, стоят болельщики под деревьями...

Но главное – футбол от чистого сердца, особенно когда играют мальчишки: страсти кипят истинные, неподдельные.

Они, дети, конечно, играют для себя, для удовольствия. Но и для зрителей, которые тут друг друга знают.

Казенная, пресная игра по телевидению меня уже не очень удручала, я знал: все равно футбол жив, не спешите заносить его в Красную книгу, впереди воскресенье, маленький стадион!

В конце концов что такое игра? «Исполнение», «сверкание» и, наконец, «развлечение» – так сказано в словаре, и маленький стадион все это подтверждал.

Но даже маленький футбол – это работа. Даже за детский футбол можно получить премию или выговор, могут повысить в должности или уволить со службы.

С некоторых пор не без грусти я стал замечать – исчезает игра и с маленьких стадионов. Вот уже судья с трудом отодвигает стенку на девять метров, вот уже после его свистка мяч отбрасывается далеко в сторону, вот уже и майки навыпуск, уже громко, на все поле, нецензурная брань. Сначала не веришь, а потом, привыкнув, забываешь, что им по 12–13 лет. Взрослые дети. Теперь они все меньше играют и все больше занимаются добычей очков для клуба, для тренеров, для тех, кого могут наказать или наградить.

В словаре я нашел еще одно толкование понятию игра – «козни».

Очередное московское воскресенье. Четырнадцатилетние футболисты «Спартака-2» выигрывают на своем поле у сверстников из «Москвича». После забитого гола весь второй тайм хозяева демонстративно выбивают мяч далеко в аут, благо деревья вокруг густые – мяч не сразу сыщешь; когда дети из «Москвича» ставят мяч для штрафного удара, дети из «Спартака» отбивают его в сторону, вратарь и защитники «тянут время». Они много раз видели, как играют мастера. Заимствовать у них технику еще трудно, а вот козни – в самый раз.

И вот уже мамы и папы кричат: «Судить будешь?» (а судья и в самом деле давно уже потерял нить игры). И вот уже тренер проигрывающей команды, сам еще юноша, кричит тринадцатому номеру «Спартака»: «Ты еще приедешь к нам на «Москвич»... А тринадцатый номер, самый рослый из всех, столкнулся с самым маленьким из «Москвича», тот ему чуть не по пояс. Игровой эпизод промелькнул и исчез, мяч был уже на другой стороне поля. Но большой и здоровый подошел к малышу и, размахнувшись, что было сил ударил его бутсой по ногам. Малыш попробовал ступить. Присел, скорчился, на поле выбежал один из тренеров «Москвича» и, схватив его в охапку, понес с поля.