Урок

Константин Иванович чуть приподнялся и вздохнул. Стало почему-то весело, и вдруг пришла мысль, что болезнь смертью не окончится, — наверное, наверное. Сестра милосердия опускала голову всё ниже, покачнулась вперёд и, выпрямившись, замигала глазами.

— Нельзя ли чайку? — шёпотом попросил Константин Иванович и улыбнулся.

— Можно, можно, — радостно ответила сестра.

Выпив несколько ложечек слабого, чуть тёплого чая, он опять откинулся на подушку.

Первая неделя выздоровления была огромным блаженством. Отец говорил ласково и даже шутил, чего в обыденной жизни не случалось. Даже и через окно чувствовалось, как солнце грело, уже по-настоящему, — по-весеннему. Тополь, который, — казалось, так ещё недавно, — в гололедицу стучал своими ветвями, теперь оделся молоденькими свежими листьями.

Опять несколько раз приснилась Дина, милая, сочувствующая болезни. А в субботу получилось от Ольги Павловны письмо: «Желаем нашему больному скорого выздоровления. Не спешите вставать, нужно оправиться Вам как следует. Будем ждать Вас в Знаменском, приезжайте попить молочка. По просьбе мужа, пока к нам приехал и занимается с девочками Зиновий Григорьевич, он о Вас часто вспоминает. Всего, всего хорошего. О. О.»

Вместо радости, письмо это нагнало тоску. Не хотелось самому себе признаваться, что в эти минуты он почти ненавидит Кальнишевского, в сущности ни в чём неповинного. «Он там возле Дины, а я здесь в провонявшей лекарствами комнате»… — мелькнуло в голове.

— Уйдите, папаша, мне что-то дремать хочется, — сказал он.

— От кого письмо?

— Так. Деловое. Уйдите, папаша.

Отец ушёл, но Константин Иванович заснуть не мог. Тоска росла и росла. Всё раздражало. После обеда, когда он действительно стал дремать, под самым окном зазвенел голос точильщика:

— Н-э-жи, ножницы т-эчить.

Голос на несколько секунд смолк и потом ещё резче отчеканил:

— Бритвы править…

«Вероятно в этот промежуток он папиросу закуривал», — подумал Константин Иванович. Точильщик снова заблеял козлом. Захотелось вскочить с постели, открыть форточку и бросить в него чернильницей или толстым ботаническим атласом.

С каждым днём нехорошее чувство зависти к Кальнишевскому росло. «Я сам виноват, — думал иногда Константин Иванович. — Я попросил его написать Ореховым о болезни. Там, вероятно, решили, что мне пришёл уже конец, и вызвали Кальнишевского. На его месте я бы зашёл сказать о своём отъезде, — это с его стороны непорядочно. Как бы там ни было, но и я туда поеду, во что бы то ни стало поеду!..»

На другой день отец сказал, что Кальнишевский действительно приходил, но как раз во время кризиса, а потому его не пустили в комнату. Константин Иванович только глухо произнёс:

— Если бы вы знали, что вы этим наделали…

— Но ведь ты же был без сознания…

Отец сердито дёрнул рукой и вышел. Выздоровление шло медленно. По утрам была ещё большая слабость, а к вечеру лихорадило. Грустно было сознавать, что пропал учебный год. Константин Иванович вышел в первый раз на воздух в начале июня. Дышалось вкусно до одурения. Злила только слабость, — пройдя квартал-другой, нужно было отдыхать или брать извозчика.

Деревья и цветы казались сказочно красивыми, а все люди, и особенно отец, — холодными и мелочными. Досадно было, что доктор запретил гулять после захода солнца и сказал, что ехать можно только через две недели. Эти две недели тянулись дольше, чем вся болезнь. На всякий случай Константин Иванович подал декану факультета прошение о том, чтобы ему разрешили держать экзамен осенью, и просил одного из товарищей по курсу написать ему о результате просьбы.

Отец опять стал молчаливым и только раз сказал:

— Ты бы к Аристарховым зашёл, они так беспокоились о тебе.

— Может быть, — ответил Константин Иванович и подумал: «Ну уж этого вы от меня не дождётесь».

Двадцать первого июня он послал Ореховым телеграмму: «Буду завтра. Смирнов», а вечером поехал на вокзал, и от волнения у него кружилась голова.

XIII

В вагоне было четыре свободных места, но Константин Иванович долго не мог уснуть. Он ложился, потом опять вставал и выходил на площадку, и его всего охватывали свежая, безлунная ночь и грохот длинного почтового поезда. Мелькали искры, но больше ничего не было видно. Иногда казалось, что вагоны бегут не вперёд, а назад.

Заснуть удалось только после полуночи, а в четыре Константин Иванович уже вскочил, будто его кто-нибудь толкнул. Крайнее окно было открыто. Он подошёл к нему и стоял не двигаясь до самой станции «Лихарево», где нужно было выходить.

Упругий, холодный ветер точно умывал лицо. Константин Иванович никогда не видал такого широкого горизонта, и как наступает рассвет сразу, со всех концов. Слева, на закате, ещё светила Венера, а справа жёлтые тона уже начинали сливаться с красными. Весь огромный фиолетовый купол неба разделился на бесконечное множество тучек с золотыми краями. Хотелось уследить, поймать те моменты, когда тучки светлели и отходили одна от другой, обращаясь в облака, и трудно это было.

Две минуты — не больше — поглядишь влево, обернулся, а справа уже всё переменилось, и, где была кровавая полоса, ниже её блестит и будто колеблется волнообразная линия из расплавленного золота.

И всё теплее и теплее становилось. Солнце вышло из-за горизонта, а почти все пассажиры в вагоне ещё спали. Было душно, и запотели окна; Константину Ивановичу было непонятно, как можно спать, когда вокруг такая удивительная красота. Особенно хороши были далёкие леса, в долинах совсем голубые. На последнем разъезде немного постояли. Константин Иванович наскоро умылся, собрал вещи и оправился. В девять часов и двадцать четыре минуты поезд подошёл к платформе «Лихарево». Станция была маленькая, с серыми, обмытыми дождём стенами. Внутри, перед буфетной стойкой топтались три крестьянина в зипунах и лаптях. Вспомнились «Плоды просвещения»[4].

Увидев Константина Ивановича, буфетчик пихнул в грудь первого мужика и взялся за графин с водкой.

Константин Иванович только спросил, не высылали ли лошадей из Знаменского. Буфетчик подумал и ответил:

— Нет. Дён пять, али четыре назад, сам знаменский барин проехал, а с тех пор лошадок ихних не было.

Мужики сделали серьёзные лица и замигали глазами.

— Ну, а какого-нибудь извозчика здесь нельзя достать?

Оказалось, что можно. Через минуту явился и сам извозчик, угреватый парень с хитрым взглядом; одет он был в грязный пиджак и в правой руке держал кнут, а в левой — картуз.

— Вашей чести в Знаменское требовается?

— В Знаменское.

— Положьте три рублика, хорошо доставлю.

В это время пришёл с перрона сторож, с метлою в руке, и, узнав в чём дело, сказал, что лошади Ореховых будут к почтовому поезду, — привезут следователя, и это ему доподлинно известно от самого кучера Кузьмы. Потом извозчик, буфетчик, сторож и мужики о чём-то горячо заспорили. Константин Иванович сел за столик у окна и спросил чаю.

— Так не поедете со мною? — спросил извозчик, уже с картузом на голове.

— Да что ж ехать, если лошади будут.

— Как желаете…

Парень вышел. Буфетчик принёс на подносе стакан мутного чая и плюшку. Молока не оказалось.

— Никто не требует, — извинился буфетчик. — У нас станция махонькая, больше насчёт того, чтобы выпить и закусить, своей коровы не держим, в прошлом годе была, да от болести пала…

Крестьяне сначала подозрительно следили за всяким движением Константина Ивановича, потом снова заговорили о своих делах, а когда буфетчик закрыл шкаф и снял всё бывшее на стойке, — ушли.