Урок

Леночка была совсем блондинка, с едва заметными веснушками, с плоскою грудью и короткими, очень светлыми и плохо слушавшимися гребешка, волосами. Личико её иногда передёргивалось, а блестящие глаза чуть косили и быстро осматривали нового человека Она взяла кусок хлеба, вырезала из него мякиш, густо посолила корочку, погрызла её передними белыми зубами и потом уже села за стол. Эта привычка осталась у неё с тех пор, как она принимала рыбий жир. Первого блюда Леночка не ела, — только потом положила себе маленький кусочек индейки и очень много салата из красной капусты.

Константин Иванович смотрел на Дину и думал: «Вот ведь и черты лица у неё неправильные, а кажется, будто она красавица. Это потому, что у неё глаза и волосы не одного цвета, и вся она точно олицетворённые здоровье и нормальность. Близка к природе, — и в этом весь секрет. И сердце у неё наверно золотое»…

— Что же вы ничего не кушаете? — сказала, обращаясь к нему, Ольга Павловна. — Кто у нас в доме мало ест, тот никогда не может быть нашим другом. Анюта, подай барину ещё индейки и огурцов — это домашние, собственного производства. Я всегда делаю их на вишнёвых или на смородиновых листьях, — это им придаёт крепость и аромат.

Константин Иванович с удовольствием взял ещё кусочек индейки. Всё было очень вкусно. Судочки и хрустальный салатник приветливо блестели на чистой скатерти. Вместо вина подали в кувшине квас, душистый и холодный.

За завтраком говорили мало. Барышни тоже молчали, но вели себя непринуждённо. После индейки подали чай, а затем все поднялись и пошли в классную. И почти в каждой комнате, чрез которую проходили, висело на стенах по зеркалу, а то и по два. На огромном столе, в комнате у девочек, был беспорядок. Некоторые учебники были совсем изорваны, стол изрезан, а ручки и карандаши обкусаны. В арифметических тетрадях Леночки чаще встречались какие-то рожицы, чем цифры.

Потом обе они стали показывать, что было пройдено за лето с Кальнишевским. Когда Ольга Павловна вышла, Леночка прислонилась к кафельной печке и, обмахиваясь передником, точно ей было жарко, сказала:

— Зиновий Григорьевич был очень строгий. А вы не будете таким?

Она чуть подвизгивала. Константин Иванович покраснел и не сразу нашёлся, что ответить.

— Н-не знаю.

— Например, он не позволял смеяться, — добавила Леночка и не улыбнулась.

— Ну, ты уж… — пропела своим контральто Дина. — В Знаменском мы с ним занимались до двух часов дня, а здесь занимаемся от пяти до восьми, а обедаем в четыре. Уроки мы готовим утром. После завтрака к нам приходит Любовь Петровна, а потом учительница музыки. Вы знаете Любовь Петровну?

— Нет.

— Мы с ней говорим по-французски и учим Закон Божий. Она очень добрая.

— Вы на естественном факультете? — спросила вдруг Леночка.

— Да.

— Значит, учите о том, как живут разные звери?

— Не только об этом…

— Ну, всё-таки, вы, например, знаете что-нибудь о ящерицах, — и Леночка сильно фыркнула.

— Ты не можешь без глупостей. Удивительно, право. Это она Любовь Петровну так называет, — произнесла Дина и презрительно надула губки.

Снова вошла Ольга Павловна и заговорила о женском воспитании, и так быстро, что иногда её трудно было понять.

Потом перешли в гостиную и здесь условились относительно платы, — пятьдесят рублей в месяц. Когда пробило час, Константин Иванович попрощался. Зажмурив глаза от солнца, он переходил улицу. На дворе было душно как в июле.

Из-за угла вдруг послышались звонки, потом выскочил верховой, и за ним полетел пожарный обоз, подпрыгивая массивными красными колёсами по булыжной мостовой. И долго ещё было видно, как, покачиваясь то вправо, то влево, уменьшался последний, запряжённый четвериком, «багорный ход».

Константин Иванович очень любил бывать на пожарах и в другой раз непременно поехал бы смотреть или качать воду, а теперь ему хотелось только поскорее домой, лечь на кровать и думать. Казалось, что в его жизни наступают новые, лёгкие и очень интересные дни.

VI

Константин Иванович увидел Кальнишевского на следующий день в университетском коридоре. Он сидел на подоконнике и болтал ногами. Мимо ходили взад и вперёд студенты. Первокурсники выделялись своими новенькими тужурками и светлыми пуговицами. Все говорили так громко, что в двух шагах нельзя было разобрать ни одного слова. Пахло ещё масляной краской и известью недавно отремонтированного здания.

— Ну, что, был? — спросил Кальнишевский.

— Был.

— Понравилось?

— Да.

— Ну, и великолепно.

Кальнишевский порылся в одном кармане, в другом, потом достал потёртый кошелёк и вынул из него сложенную вчетверо записку.

— Вот, я здесь тебе разметил, что пройдено с Диной, и что с Леной, и как я предполагал вести курс до весны. Нажми ты ради Бога старшую насчёт математики. Хотя бы она уравнения с одним неизвестным постигла, ведь шестнадцать скоро! По российским да и по общефизическим законам замуж можно… Да. Ну, а мне нужно идти в аудиторию.

— Да обожди, ты же обещал рассказать мне о них побольше.

— Относительно занятий в записке всё обозначено, затем всё существенное сказано, а несущественное — сам узриши.

— Досадный ты человек…

— Ей-же-Богу нужно на лекцию идти. А кроме того, право, всё сказано, остальное пустяки. Да, вот ещё что, ты в винт играешь?

— Нет.

— Там это, брат, большой минус. Вообрази, я выучился, игра в сущности очень умная, иной раз и до восхода солнышка засиживались. Ну, а верхом ты ездил когда-нибудь?

— Нет.

— Это тоже нехорошо; впрочем, и я не ездил. Всё, брат, пустяки. Будь здоров.

Кальнишевский грузно прыгнул с подоконника, наморщил лоб и потерялся среди серых тужурок.

Константин Иванович тоже пошёл на лекцию. Профессор, ещё совсем молодой и очень худой человек в золотом пенсне, говорил внятно и толково. Но Константин Иванович через несколько минут начал думать не о том, что слышали его уши, а о своих ученицах и о Кальнишевском. И ему казалось, что Кальнишевский, вероятно, был неравнодушен к Дине, и потому так настойчиво избегает подробного разговора о ней, и в тоне его голоса слышны злость или презрение как у человека, обиженного отсутствием взаимности.

«Потому она и уравнений постигнуть не может, потому она и сало, потому он и кричит о возможности её замужества… Если подумать беспристрастно, то Кальнишевский — очень дюжинная натура и даже в винт способен играть по целым ночам, будто какой-нибудь чинуша»…

Когда протрещал звонок, то показалось, что лекция продолжалась не больше двадцати минут. Дома, за обедом, Константин Иванович сказал отцу, что получил урок и с сегодняшнего дня начнёт заниматься.

— Много будешь получать?

— Пятьдесят.