Уснуть и только
Шрифт:
Взгляд архиепископа вновь заскользил по Бивелхэмской долине.
– Говорят, где-то здесь у святого Дунетана была кузница, где он предавался своему тайному увлечению – работе с металлом. Вы знаете, где она?
– Нет, милорд, от нее уже давно не осталось и следа.
– Жаль. И вряд ли удастся найти место, где она стояла?
– Боюсь, что так, милорд.
Рыцарь вновь занял свое место во главе колонны и, высоко подняв руку, крикнул: «Вперед!» Отряд начал спускаться вниз, оставляя слева красивую долину и направляясь через лес к селению Мэгфелд.
Архиепископ Кентерберийский никак не мог понять, зачем понадобилось Дунетану Гластонекому, архиепископу и могущественному вельможе при дворе саксонеких
Испытывая некоторое волнение, Стратфорд проскакал по булыжнику подъездной дороги и с легкостью, вполне объяснимой для человека сухощавого телосложения, выпрыгнул из седла.
Замок был очень высоким: западная башня достигала шестидесяти футов, основная часть здания была трехэтажной. Красивые окна и изящные арки, создающие ощущение торжественной величественности здания, произвели на архиепископа огромное впечатление. Испытывая радость и воодушевление, Стратфорд впервые переступил порог своей новой резиденции. Полы его малинового плаща развевались под порывами зимнего полуденного ветра.
Как только архиепископ показался в дверях, все ожидавшие его слуги опустились на колени. Стратфорд поочередно обошел всех, позволив каждому поцеловать свою руку. В полумраке засверкал огромный перстень Кентербери, надетый поверх перчатки архиепископа.
– Да благословит вас Господь, – произнес он, перекрестив их, и, склонив голову, начал подниматься по широкой каменной лестнице.
Прибывшие с ним монахи уже хлопотали внизу, распаковывая багаж. Шедший впереди домоправитель, почтительно указывавший Стратфорду дорогу, провел его через две комнаты, каждая из которых была больше предыдущей, и ввел в третью, самую красивую и величественную. Это был просторный зал, простиравшийся с запада на восток вдоль всего внутреннего дворика. Через высокое западное окно комнату заливало золотисто-алое сияние заходящего солнца, казавшегося багряным шаром.
Но Джона Стратфорда в этот момент интересовало только одно, и он спросил:
– Бекет спал в этой комнате?
Домоправитель смутился:
– Нет, милорд, считается, что в то время еще не было этой комнаты. Однако северной стене, гардеробной и малой часовне уже больше ста лет, так что, по-видимому, они существовали уже во времена святого Томаса.
Архиепископ не ответил, на его лице появилось выражение странной холодности. Домоправитель подумал, не туговат ли его новый хозяин на ухо.
– Это все, милорд?
– Да, пока все, – тут же отозвался архиепископ. – Но, Веврэ…
– Слушаю, милорд?
– Сегодня вечером, когда стемнеет и пиршество будет в самом разгаре, к заднему крыльцу доставят человека и передадут на ваше попечение.
– Человека?.. – непонимающе повторил управляющий.
– Вот именно. – Архиепископ отвернулся и, сняв перчатки и плащ, бросил их на кровать, стоявшую напротив очага.
Стоя спиной к домоправителю, он добавил:
– Я хочу, чтобы вы заботились о нем, выделили ему комнату. Пусть это будет небольшое помещение, но обязательно отдельное.
Веврэ кашлянул в кулак.
– Не будет ли бестактностью с моей стороны, милорд, спросить, кто этот человек?
– Будет. – Резко развернувшись, архиепископ бросил на домоправителя тяжелый взгляд. – От вас требуется только, чтобы вы обращались с ним так же заботливо и уважительно, как со мной. Это понятно?
– Да,
милорд.Домоправитель низко поклонился, но в уме его уже роились все слышанные раньше слухи и сплетни.
– И вот что, Веврэ…
– Милорд?..
– Я не хочу, чтобы кто-нибудь из гостей его видел. В ваших интересах выполнить все, как я прошу.
– Разумеется, милорд. Желаете ли вы, чтобы я сообщил, когда джентльмен уже будет здесь?
– Обязательно, но потихоньку.
Выходя, управляющий бросил последний взгляд на сухощавую фигуру архиепископа, неподвижно за мершую у окна, сквозь которое виднелось прячущееся за темную громаду леса солнце.
Замок готовился отмстить прибытие нового хозяина: как того требовал старинный обычай, крестьяне принесли в замок вино и продукты. Поздним вечером этого же дня, увидев, какие приготовления сделаны для торжественного пира, который он устраивал в эту ночь в большом зале замка для своих соседей, архиепископ пришел уже совершенно в другое настроение.
Посреди зала стояла раскаленная докрасна жаровня, на ней громоздились специально доставленные из леса поленья и ветки. В запахе дыма, который поднимался от очага кверху, к деревянному потолку, опирающемуся на три гигантских арки, и выходил наружу через специальное отверстие, можно было различить ароматы всех пахучих пород деревьев, растущих в этой местности. Запах этот был таким мощным и приятным, что ни один из прибывающих гостей не упустил случая немного постоять возле жаровни и насладиться им, прежде чем пройти дальше, к возвышению в конце зала, где сидел новый архиепископ, облаченный в пурпурную рясу. Каждый из гостей прикладывался к протянутой для поцелуя белой руке с перстнем.
На столах уже стояли глиняные кувшины с вином, темная густая жидкость в них тускло мерцала, отражая свет от пылающих факелов. Все это – тепло, яркие огни, высокие колонны, украшенные изящной резьбой, блеск серебряной посуды – создавало весьма уютную и притягательную картину.
Самым первым гостем, явившимся на пир и поспешившим преклонить колени перед архиепископом, был Роберт де Шарден. Облаченный согласно требованиям этикета в темно-зеленое, отделанное кротовым мехом одеяние, он тем не менее выглядел довольно неприметно, в то время как стоявшая позади него Маргарет была разодета и накрашена столь пышно и ярко, что в первый момент показалась Стратфорду хорошенькой. Сразу вслед за ними появились Пьер и Ориэль, причем брат был одет весьма нарядно, а его сестра неожиданно скромно: в простое темно-синее платье. Однако ее красота сразу приковала внимание архиепископа, не ожидавшего встретить такое чудо в уединенной и непримечательной деревушке, спрятавшейся в глуши лесов Суссекса. Значит, есть в этой местности нечто, способствующее появлению и красоты, и силы, заключил архиепископ, глядя на склонившихся перед ним Джона Валье из Глинда и его миловидную изящную жену, которые также не были исключением из этого правила. Они извинились за отсутствие старого сэра Годфри – отца Джона, который был уже слишком слаб и немощен, чтобы выезжать из дому, даже ради архи епископа.
Не успели они занять свои места за стоящим на возвышении столом, как появилась следующая гостья, очень высокая и неуклюжая, выглядевшая весьма экстравагантно, несмотря на платье с длинным шлейфом из очень дорогой ткани и золотую сетку, покрывавшую ее волосы. С первого взгляда архиепископ распознал в ней богатую вдову.
Когда она подошла поближе, он увидел, что не только фигура, но и лицо ее с блеклыми близорукими глазами, крупным некрасивым ртом и уродливо торчащими вперед огромными зубами весьма непривлекательно. Несмотря на это, Джулиана де Молешаль, по-видимому, считала себя обаятельной. Глупо и самодовольно улыбаясь, она рухнула перед прелатом на колени и проблеяла: