Усобники
Шрифт:
Исмаил, как наяву, видел Господа и слышал его голос. Пробудился, встал на колени перед распятием:
– Вразумил Ты меня, Господи, наставил на путь истинный!
И тут же сотворил благодарственный молебен.
Помолившись, епископ сел к столу и, обхватив ладонями седые виски, долго думал. Мысли его плутали. Они то уводили Исмаила назад, в прожитое, то уносились в будущее. Епископ говорил сам себе, что вот жил на свете старик, золотых дел мастер, родом из Ростова, красотой его творений любовались красавицы. Живёт в Сарае прекрасный каменотёс Гавриил. Его узоры украшают ханский дворец, который снова принялись строить в Орде. Или суздальский плотник Лука, чей топор рубил хану бревенчатый дворец. Скоро они уйдут
Ударил церковный колокол, позвал к заутрене. Сегодня он, Сарайский епископ, проведёт службу. Он прочитает своим прихожанам псалом тридцать третий, в коем Господь спасает смиренных и карает злых. Свою проповедь епископ Исмаил закончит словами из Псалтыря: «Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь… Избавит Господь душу рабов Своих, и никто из уповающих на Него не погибнет».
– Урус, выбирайся!
Вылез Савватий — ночь лунная, и звёзды яркие. Как бежать, когда всё как на ладони видно?
Но Гасан уже сует ему в руки узелок с едой, шепчет:
– Иди, куда татарская трона указывает, а от излучины влево примешь. Да помни: это Орды дорога.
Спешит Савватий, ног не чуя, радуется — обрёл свободу. Но едва о том подумал, откуда ни возьмись два татарина, на него навалились, душат, орут. У Савватия дыхание перехватило. Пробудился — лежит он на гнилой соломе, а караульный Гасан кричит в поруб, будит суздальских каменщиков.
Рассказал Савватий Гасану о сне, а тот хохочет:
– Дурак ты, урус, ну как убежишь, когда в ямс сидишь и я тебя сторожу? Если отпущу, мне хребет поломают. Нет, урус, забудь об этом, не то прознают, колодки на тебя набьют. У ханских слуг уши сторожевых псов…
Из Мурома во Владимир к великому князю скакал гонец. В беге пластался конь, птицей летел. Тревожная весть у гридина.
По наплавному мосту через Клязьму он повёл коня в поводу, осторожно, чтобы не оступился, не оказался в реке. Конь тянулся к воде, устало поводил боками, но гридин твёрдо сдерживал его, знал, что загнанному коню пить равносильно смерти. А гридину ещё скакать и скакать. Пусть недалеко осталось, но надобно поспеть вовремя.
Проведя коня по мосту, гридин снова вскочил в седло и, выехав на кручу, погнал через посад и земляной город, мимо изб и хором к детинцу, где за каменными стенами стоят княжеский дворец и митрополичьи палаты, боярские терема и собор. Там, у князя, он сообщит тревожную весть.
Двое суток гридин без сна, уморился. И конь в мыле, губы в пене, вот-вот рухнет.
Гридин шепчет:
– Выдержи, милый, выдержи. Не пади!
Сторожа донесли из степи — татары Оку перешли, орда, того и гляди, на Русские земли навалится. А ведёт татар Городецкий князь.
Едва гонец донёс Дмитрию и воеводе об этом, как в палату к князю стали собираться бояре из старшей дружины. По всему Владимиру затрубили рожки, и потянулся мастеровой люд под прикрытие городских укреплений. Шли кто с чем: с пиками и мечами,
луками и вилами-двузубцами. Сходились молчаливо, угрюмые, готовые защищаться, оберегать свои семьи, свои жилища. Знали: орда разбойничать идёт.Когда ближние бояре сошлись в палате дворца, великий князь посмотрел на каждого, произнёс мрачно:
– Вот и ответ на вопрос, зачем городецкий князь в Орду подался. — Вздохнул горько. — А ведь я не хотел верить, что брат мой, сын Невского, татар на нас наведёт.
Из-под седых бровей на бояр смотрели печальные глаза. Вот его взгляд остановился на воеводе:
– Немалую орду послал на нас Тохта. Как, Ростислав, мыслишь нам поступить? Обороняться — смерти подобно, князей удельных ждать — и времени нет, и, ведаю, есть такие, кто руку Андрея давно держит.
Едва Дмитрий замолчал, как заговорил воевода:
– Мыслю я, княже, и бояре со мной в согласии, уходить тебе из города. С тобой уйдут полки большой руки и засадный. Триста гридней будут с тобой, княже. Там, в Переяславле-Залесском и в Заволжье, ты соберёшь дружину. Не дадим пропасть нашей земле. Знаю, за ударной ордынской силой пойдут силы захвата, они начнут разорять наши городки и деревни. Тебе, княже, надо их оборонить.
Старший боярин Василий из дружины полка правой руки сказал:
– Тебе, князь Дмитрий, надобно поклониться Новгороду. Ужели он откажется помочь владимирцам?
Его поддержали другие бояре:
– Не останутся новгородцы в стороне от нашей беды.
Дмитрий повёл взглядом по палате, произнёс удивлённо:
– Не пойму, чем я великого хана прогневил? Во всём происки брата вижу. Он великого княжества алчет.
Бояре закивали:
– Городецкий князь Каину уподобился!
– Пусть судит его Господь! Уводи полки, великий князь!
– Не надо было наплавной мост спускать, — заметил Дмитрий.
Ростислав крутнул головой:
– Нет, княже, ордынцам все броды ведомы. Им и без моста путь не заказан…
Дмитрий положил руку на плечо воеводе:
– Когда увидишь, Ростислав, что ордынцы через Клязьму переправились, сразишься с ними и уходи с дружиной на Переяславль-Залесский. Иначе татары сомнут вас, и вы все поляжете здесь…
Три сотни дружинников уводил князь Дмитрий из Владимира. Полки большой руки и засадный, сотня за сотней, скакали позади великого князя со стягом и хоругвью. В лесах Заволжья и новгородскими ратниками надеялся усилиться великий князь.
Стучат копыта коней, бряцает оружие, доспехи. Вздыхают гридни, тяжко князю. Там, во Владимире, защищают город жители и оставшиеся с воеводой дружинники. Они дают великому князю возможность спастись, чтобы сохранить дружину и отразить татар, которые, будут грабить города и деревни.
Сколько же продержится город, сколько выстоит Ростислав с гриднями? Успели бы к ночи уйти — в этом их спасение…
Князь понимает: скачут за его спиной гридни, и их гложет совесть, что там, на берегу Клязьмы, под стенами Владимира остались их товарищи.
Дмитрий торопится: дружине надобно уходить, и уходить как можно быстрее…
Рассвет застал князя в седле, а позади, где-то далеко, пылало зарево пожара. То горел Владимир.
Дмитрий остановил дружину, поднял руку, призывая к тишине. Сказал негромко, но внятно:
– Владимир горит, зрите, гридни! Ордынцы грабят и жгут город. Наберитесь терпения и мужества, чтобы отомстить…
На обрывистом берегу Клязьмы, где река делает изгиб, приютилась избушка, больше напоминавшая вырытую в круче землянку. В передней стене дверь, более похожая на лаз в нору, печь топилась по-чёрному, дым валил через дверь и стлался по реке.