Утес – 5000

Но потом подруги жены представили про неё другую жизнь, с непрестанно яркими впечатлениями и всеобщим вниманием, обеспечить которую должен был кто-то другой. Даже если бы Кузьма выиграл в лотерею миллион, то всё равно не был бы достоин такой женщины как она. От этого в семье пошли ругательства и прочий недобор.

В какой-то из дней жена встретила Кузьму на пороге с чемоданом, желая последний раз обвинить его в своём смутном неудовольствии. Она долго-долго говорила в одно предложение, заставляя Кузьму слушать, а потом замолчала. Затем она вдруг посмотрела на него тем испуганно-жалобным взглядом как когда-то давно, когда он уверял её, что завтра может жутко погибнуть с козлового крана во время ремонта, а она искренне не хотела быть одна.

«Скажи что-нибудь,» – попросила она.

Но Кузьма понимал, что не знает тех сложных липких слов, которыми смог бы остановить её:

«Я в тебя добро чувствую, дичь,» – тихо и неловко сформулировал он, заволновавшись от неизбежной разлуки.

Тогда жена ушла.

Потом год-два спустя он встретил её как-то из магазина с детской коляской. Она охотно остановилась говорить с ним, сразу став тараторить что-то о важной чепухе материнских задач, как будто они виделись только вчера, или как будто он хотел быть отцом этому ребёнку. Кузьма разглядывал её, ставшее некрасивым и безвозвратно взрослым, лицо, жирные плечи и несознаваемый панический ужас жертвы в глазах. Он вдруг вспомнил передачу про насекомых, где дикая оса помещает своих личинок в гусеницу, и те потихоньку выедают ту изнутри, пока она живёт и питается в листве, до самого последнего момента мучаясь непонятной внутренней болью, а потом на ходу распадается на осклизлые ошмётки. Вот и сейчас Кузьма вдруг увидел перед собой оплывшую гусеницу, держащуюся за коляску с детёнышем осы, продолжавшим выжирать изнутри её жизнь. Это была уже не его жена, а всего лишь остаточная мясная шелуха, не понявшая пока, что больше уже не существует. Кузьме даже не захотелось знать, имеется ли у него кровное обязательство к насекомому из коляски. Он просто развернулся и пошёл по своим делам, навсегда зафиксировав для памяти жену тем юным, искренним вчерашним ребёнком, которым она была в первый год их совместной семьи.

Кузьма вспомнил ту раннюю жену и от этого стал мысленно добрее к забавному педерасту.

– Меня зовут Максим. А вас? – бойко сказал тот.

– Здаров, Максим Авас. Я – Кузьма. Ты чего один-то? Где эти, с телекамерами? И учёные всякие, чтобы данные фиксировать.

– Так не пускает никого. Весь месяц пробиться пытаются, – начал охотно рассказывать журналист. – Сначала военные никого не пускали. Своими силами пытались – ГРУ там, спецназ, даже десантную дивизию хотели сбросить, но всё без толку. Самолёты не взлетают, спецназ заблудился, грушники друг друга в лесу перестреляли. Потом уже других стали пробовать. Глубже всех депутаты добрались, которые федеральные. До гибддшных постов на въезде в город дошли и встали – кто плакать начал, кто явку с повинной писать. Потом в штабе посовещались и меня вызвали.

– Ну, я вижу – в тебе концентрация повыше, чем в депутатах, – резюмировал Кузьма.

– А вот я замечу вам, – запальчиво начал педераст, – что вы сейчас пошлость неудачную сказали, мужчина. И чести она вам не сделает. Я между прочим настоящий журналист с удостоверением. Десять лет в профессии – телеканал «Звезда».

– Его ж закрыли, вроде бы? – удивился Кузьма.

– Засекретили, – тихим доверительным голосом сразу выдал тайну гей.

– Ты, звезда, права-то здесь не качай, – не впечатлился Липатов. – Это ты там на воле знатный заднепроходец, а здесь быстренько молнией по темечку и в ад на вечную прожарку. Не мотивируй Батю.

Педераст хотел было что-то полемическое возразить, но опомнился про какого «Батю» упомянул Кузьма и проглотил несказанное.

– Пошли, представлю тебя нашему епископу, – сжалился местный натуральный мужчина. – Только близко ко мне не приближайся. И не борзей особо при мужиках, а то побьют.

На секунду взгляд педераста невольно сделался без оптимизма и храбрости – видимо, подобное развитие взаимоотношений было для его журналистской ориентации не в первый раз.

Но на самом деле про «побьют» Кузьма сказал не в виде неминуемого предсказания, а чисто для атмосферы, чтобы столичный мажор не особо кипишил и продолжал держаться на расстоянии. Если б он появился здесь в первое время, мужики, конечно, побили бы его, но после случая в Федей-буддистом это занятие уже никого не увлекало.

На вторую неделю Пришествия, из оставшихся на месте семерых отшельников сформировалось что-то вроде клуба по интересам. Объединяться в коллектив для совместного выживания, как при зомби-апокалипсисе, они не стали, потому что запасов продуктов для такого малого числа в близких брошенных магазинах хватало на необозримый срок. Поэтому они стали просто собираться во дворовой беседке к концу дня за пивом и разговорами.

Заводилой посиделок сделался Бабенко, бывший учитель русского языка из сорок девятой СШ. Он всем разъяснил, что они есть праведники и апостолы, а пятка над ними аутентично принадлежит Христу. И что всё это сейчас точь-в-точь как две тысячи лет назад. Тогда Христос тоже был великаном, но сионисты впоследствии нарочно извратили его фигуру в глазах истории. Себя Бабенко провозгласил епископом по правилу наличия высшего образования и духовного чувства перед оставшимся человечеством.

Другие участники пивной вечери вроде бы одобрили будущего предводителя расслабленным безразличием. Кузьма тоже тогда промолчал. Но для себя он знал, что раз Бог оставил его целым и безболезненным, то есть у него для Кузьмы какая-то особая судьба и задание.

Однако, сидевший всё это время задумчивым, Фёдор из тридцать третьего дома, вдруг возразил Бабенко в то, какие он может привести доказательства, что перед ними Иисус, а не Будда Майтрейя, которому в этих азиатских землях как-то сподручнее инкарнировать.

Всем вдруг сразу стало заметно, что Фёдор физиогномично недостаточно русский и имеет округлое лицо. К тому же сидел он весь вечер с подленькой ухмылочкой. И вместо пива пил не то как все. Слово за слово, диспут на диспут, но в итоге Бабенко проклял Фёдора как чурку и локального Иуду, покинув вечерю с несколькими истинными последователями.

С тех пор началась между этими двумя вражда, а на комьюнити пала схизма. Епископ Бабенко негодовал, обвиняя Фёдора во всяком, а тот кощунствовал. Буддист по-прежнему являлся на пивную вечерю, но демонстративно садился в позе лотоса головой сверху и пил зелёный чай, поминутно вспоминая вслух А-Ми-То-Фо. Когда же Бабенко принимался проповедовать свои дальнейшие планы, Фёдор расстроено закатывал глаза, как бы давая понять, что епископ у них неочень.

Вскоре христианский актив не выдержал напряжения и побил Фёдора. Жёстко, напористо, до хруста костей и кровавых брызг.

А на следующий день скромная община улицы Рокоссовского узрела первое апостольское чудо: Фёдор явился к вечере как ни в чём не бывало без единой царапинки и синячка, одарив собравшихся самодовольной улыбочкой в полной зубной комплектации.

За это бить его начали прямо там в беседке и до тех пор, пока не стемнело. Кузьма, Чумикан и ещё один апостол, не увидев для себя в этом интереса и пользы, ушли почти сразу, не вмешиваясь ни в чью аргументацию.

Наутро Фёдор опять был как огурчик, надменно укоряя обитателей двора молчанием. Чтобы поверить в чудо, пришлось бить Фёдора ещё несколько дней до конца недели. Даже Кузьма соблазнился всечь ему пару раз с ноги, когда буддисту заламывали руки приспешники Бабенко. Но ни настойчивость епископа, ни любопытствующее насилие Кузьмы не поколебали чудесных свойств отступника. Он лишь похихикивал, вставляя в процесс едкие комментарии, а наутро щеголял бодреньким и свежим красавцем средних лет.

Поэтому в воскресенье Бабенко вынужден был объявить ему прощение по причине богопризнанной юродивости. Буддиста оставили в покое, а когда чудесные свойства стали появляться и у других апостолов, то и вовсе о нём позабыли.

У Чумикана заметили незапятнанность Armani.

Кирилл с двадцать третьего научился вызывать дождь, туман и прочую влажность, вплоть до минерального гейзера из песочницы на детской площадке.

Саврасов вдруг понял все языки мира и целыми днями теперь шарил по пустым квартирам в поисках иностранной литературы.