Утиные гнёзда

– Александр Иванович, ну, пожалуйста, родненький, ну, погляди! Может, эти съедобные? – они совали неумело, наскоро обрезанные или просто варварски выдернутые с корнем растения.

Пшеницын отмахивался:

– Да как вы не поймете – несъедобны они! Разве вы не видите? Они те же самые, что вы приносили неделю назад.

– Ну, посмотри, пожалуйста, ещё раз! Вдруг это другие! Запасы еды, которые мы привезли с Земли, уже кончаются!

– Я знаю, знаю! Но то, что вы принесли, проверять не стану!

– Пожалуйста! Ради бога!

Напряженная работа длилась почти восемь месяцев, а результатов так и не было. Среди народа начало копиться отчаяние, которое могло перерасти в массовую истерию, если бы агроном сектора D, Алевтина Геннадьевна, приятельница Пшеницына, – бойкая круглая женщина в больших круглых очках, – утром двадцать третьего апреля не объявила:

– Пригодное в пищу растение найдено!

Кеплерград оглушил счастливый возглас.

Оказалось, съедобные виды прорастают преимущественно в оврагах и впадинах. Однажды лаборанты спускались в одну их них, но увидев, как там холодно, сыро и темно, сказали:

– Нет, тут точно не растёт ничего путного. Вон, какая зелень неказистая, – и с тех пор избегали низменных мест, руководствуясь идеей «чем светлее – тем красивее, чем красивее – тем полезнее». Выходит, напрасно. Почему природа распорядилась подобным образом, наука не знала, но люди осознали свою ошибку – и словно дамбу прорвало.

Вслед за первым растением нашли второе, третье… пятое, десятое… К концу второго года список съедобных видов разросся до тридцати пунктов.

Первым зданием, которое построили на Кеплере 22В, стал Кеплерградский Пищекомбинат, где из растений стали придумывать из изготавливать различные продукты. Народ вздохнул с облегчением: голодная смерть ему больше не грозила. Люди отвлеклись от сумасшедшего срывания всего зелёного, что попадалось под руку, и занялись возведением столовых, ателье и детских садов.

Давление на агрономов ослабло, их жизнь потекла спокойнее. В каждом секторе для них выстроили по двухэтажной станции с круглой крышей.

В следующие три года перечень съедобных растений довели до сорока четырёх видов, ещё два года спустя – до семидесяти двух. Затем темпы прироста пошли на спад, а на десятом году вообще наступило затишье. О своём секторе Пшеницын мог бы сказать, что в нём практически не осталось неизученных растений, и находка его внуков считалась исключением из правил.

– Молодцы, ребята! Где же вы его откопали?

– Случайно нашли, – ответил Яна. – очень далеко отсюда. Долго шли – замерзли, как собаки!

– Так чего же мы стоим, носы морозим? Пойдемте, скорее, внутрь!

Пшеницын с внучатами вернулся в кабинет. Ремонтники развезли работу на всю комнату. Яблоку негде упасть. Увидев мастеров, Ян воскликнул:

– Они ещё не закончили?

– Хорошо, из-за лязга и стука инструментов его не услышали.

– Тише, тише, друг мой, – сказал Александр Иванович. – Прояви понимание.

Прижимаясь к входной стене, брат и сестра стряхнули с себя дублёнки и, не сдвигаясь с места, дотянулись до вешалки и повесили на крючки. Теперь, когда Яна и Ян разделись, стала видна их яркая, восточная внешность, доставшаяся им от мамы: чёрные, как смоль, волосы круглые, скуластые лица с маленьким плоскими носами и красивыми узкими глазами.

– Пойдемте осторожно. Я хочу вам показать кое-что интересное. Уверен, вам понравится, – перешагивая через трубы, инструменты и людей, Пшеницын направился к столу. Яна и Ян последовали за ним.

– Глядите! – Александр Иванович показал amantis juvenis.

– Ого! Это что – цветки?

– Пока не знаю. Может быть, цветки.

– Дедушка, ты понимаешь, какое значение имеет твоя находка? – спросил Ян.

– Разумеется, внучок. Мы называем местные растения просто цветами, хотя самих цветков как органов размножения мы до сих пор не встречали. Плодов и семян, соответственно, тоже. Поэтому ботанике всё ещё неведомо, каким образом плодятся зелёные кеплерградовцы.

Яна внимательно посмотрела в микроскоп препарированную почку.

– Сомневаюсь, что это цветок, – возразила она. – Я не вижу частей цветка, пусть даже в зародышевом состоянии. Скорее всего, перед нами обычная вегетативная почка, из которой вырастет лист или побег.

На часах пробило шесть часов. Яна и Ян собрались и ушли домой. В половине седьмого, перетащив неустановленные трубы к стене, ушли ремонтники.

Рабочий день агрономической станции сектора С закончился. Но Александр Иванович не спешил домой, хотя и здорово вымотался. Напротив, Пшеницын поставил чайник и пододвинул два стула к окну. Он ждал своего старого друга.

Ровно в семь его старый пунктуальный друг появился в дверях. Его звали Николай Сергеевич Яскула. Высокий, худой, со слегка пробивавшейся сединой, он был на десять лет младше Пшеницына и работал врачом-терапевтом в городской больнице.

– Здравствуй, Александр Иванович! – Яскула радостно распростёр объятья. – Давненько не виделись!

Пшеницын обнял друга:

– Ты проходи, проходи, не стой в дверях.

Едва Яскула сделал шаг, как тут же поразился:

– Ух, ты, сад-то как разросся!

– Конечно, ты в последний раз его три года назад видел. Звонишь регулярно, а дойти всё никак не можешь!

– Верно, хе-хе! Сижу, как крот, в своей больнице, света белого не вижу!

Друзья сели у окна. Лицо у Яскулы было бледно, тёмные, запавшие вглубь глаза глядели грустно и устало. Пшеницын налил доктору чаю. Николай Сергеевич сделал глоток и поёжился.

– Что, замёрз?

– Угу, весна на дворе, а я зябну. Особенно руки. Но это мелочь. Рассказывай, что нового, как жизнь молодая?

– Ох… Тоже мерзлявым стал. Хожу в шерстяном свитере, шерстяных подштанниках. Брюки тёплые, носки вязаные – всё равно не помогает. Сил серьёзно не хватает. Любимая работа в тягость стала. Хорошо, разрешили спать после обеда. Думал, как облегчить себе труд и не поливать из лейки, и заказал в водоканальной службе проложить водопровод для автоматического полива. Так уже месяц возятся, никак доделать не могут.

Яскула понимающе кивал головой.

– Ну, а у внуков твоих как дела?

– Волнуюсь я за них. Ян последнее время раздражается без повода и грубит учителям, со мной иногда скандалит. А Яна жалуется мне, что постоянно видит во сне мясо.