В башне

«Смехом каменным, мглою железной…»

Смехом каменным, мглою железной, Замыкаются ужасы дня. Каждый миг я ступаю над бездной И она отвергает меня. Опьяняюсь бесстыдством хотений, Сею зло и, хуля имена, Клевещу на великие тени, Но во мне в глубине тишина. Чтоб иссыпаться чашею звездной, В жажде мрака рассудок кляня, Каждый миг я ступаю над бездной И она отвергает меня.

В пещере

В моей пещере два дракона: Один покой мой стережет, Другой незыблемое лоно Никем не зримых, темных вод. Когда, скрывая отдаленье, Немая ночь сгущает мглу, Они вытягивают звенья И выползают на скалу. И я, властитель их суровый, За ними тихо выхожу, И каждый раз с тоскою новой Считаю звезды, и слежу. Века сменяются, как миги, И, безнадежность затая, Вникая в смысл небесной книги, Судьбу судеб читаю я. Когда же солнце шлет на склоны Намеки ясности дневной, Спешу назад я, и драконы Вползают медленно за мной.

Песня крови

Ровно в полночь я пришел, Сел за гроб к ним, за их стол. Как всегда их было трое: Смерть, король — гнилой старик И веселый гробовщик. Они пели песню крови, Песню, сложенную мной. Смерть сказала: Пей и пой! Ложе белое готовь, Жди, на ложе будет кровь! Жди, жених твой постучится, Ты светильник погаси, Тайну в тайне принеси! Тайна в тайне воплотится. «Ложе белое готовь, Жди, на ложе будет кровь!» Смерть косила пьяный взгляд И кивала песне в лад. Распахнул король порфиру, Он гнусил и, хмуря лоб, Бил тяжелым кубком в гроб. «Тайна в тайне воплотится». И веселый гробовщик Каркал, высунув язык.

Барабанщик

Век за веком — злой обманщик, Что мне вечность, — миг мне дан, И, веселый барабанщик, Бью я в гулкий барабан. Если горе в дверь заглянет, Вот вино, а вот стакан. Море выпью я, и грянет Полным смехом барабан. Пусть любовь сожжет измена, Свеет розовый туман, Сердце вырвалось из плена — Бей свободу, барабан! Смерть — безносая старуха, Час твой гадан был и ждан! Здравствуй, — медленно и глухо Встречу смерти, барабан. Ешь, несытая утроба! Что мне вечность, — миг мне дань. И в могиле в крышку гроба Буду бить, как в барабан.

Песня пьяниц

Хорошо в подвале нашем, Стол, скамьи, да бочек ряд; День и ночь поем и пляшем, И часы, как сны, летят. Смерть стучится костылем, А пока живется, пьем. Нет у нас пустых различий, Честь для каждого одна, И для всех один обычай: Если пьешь, то пей до дна. Смерть стучится костылем, А пока живется, пьем. Быстро молодость увянет, Будет горько и смешно, Что нам старость, лучше станет Постаревшее вино. Смерть стучится костылем, А пока живется, пьем. Не клянем мы жизнь напрасно, Рай дан пьяницам в удел, С Ноя все идет прекрасно — Ной был первый винодел. Смерть стучится костылем, А пока живется, пьем. Что бормочет о свободе Хитрый сплетник Сатана, Эта сказка в старом роде, Нет свободы без вина. Смерть стучится костылем, А пока живется, пьем. Летом снег, зимой цветочки, Нас ничто не удивит, Коль упал с любимой бочки, Значить, умерь, или спит. Смерть стучится костылем, А пока живется, пьем. Хорошо в подвале нашем, Стол, скамьи, да бочек ряд; День и ночь поем и пляшем, И часы, как сны, летят. Смерть стучится костылем, А пока живется, пьем.

Поэт

Есть слова из лазури и света, Если ты их подслушал, постиг, И сгораешь безумьем поэта — Ты велик, ты надмирно-велик. В тусклых буднях, в размеренной плясе Закружились живой с мертвецом, И, как шут в размалеванной маске, В лад им дьявол трясет колпаком. Пусть плененный, но все же крылатый, Их сторонится бледный поэт. Ризы солнца — восходы, закаты, Не коснутся вас, будничных, нет… Не причастны вы гордым утехам, Не брататься вам с бурей, шутя, Не смеяться серебряным смехом, Как смеются поэт и дитя. Вам не пить из пылающей чаши, Из мучительной чаши любви; Ваши мысли, как будто, не ваши, Непонятно вам слово — «живи». Если б поняли, стало бы ясно, Что не миг и не тысячи лет. Что прекрасное — вечно прекрасно, И что царь над прекрасным — поэт.

Сатанаил

Властитель свергнут, рай сожжен, Дыханьем смерти вечность веет, Былая жизнь, как смутный сон, Земля пуста и цепенеет. Где ветер тучи проносил, И океан шумел угрюмый, Отягощен предвечной думой, В тоске поник Сатанаил. Земля пуста и на горах Царит унылое глухое, И солнце в дымных небесах Заходить, кровью налитое. Взмахнул крылом Сатанаил, Взмахнул и медленно поднялся, Холодным смехом засмеялся И взглядом солнце погасил.

В кинематографе

Жизнь на квадрате полотна Мелькает мертвенно и слепо, Отражена, повторена И в завершенности нелепа. Ряды внимательных голов И ворожащий луч над ними, А где-то в дверь, как вечный зов, Доносит взлетами глухими Шум экипажей и шагов. На миг прихлынувшая тьма, И снова луч сплетает чары: «Париж, Нью-Йорк, скользят дома, Мосты, бассейны и бульвары. Египет в солнечном огне, Александрия, виды Нила». Вдруг встала тень на полотне И пирамиду заслонила, Смешно и смутно… Сон во сне! Антракт аншлагом возвещен, Со стен блеснули змейки света И зашипевший граммофон Запел избитые куплеты.

Звери

Мне снился пир чудовищных зверей. Я возлежал, как царь, на этом пире, И кубок с кровью был в руке моей. Живые нежити в подлунном мире Незримые они везде, всегда Им имя «легион», но их четыре. Они растят и рушат города, Селят безумье, сеют преступленья В пожаре душ, сгорая без следа. Один — багряный, голова тюленья, Живот отвис, шесть крыльев, три хвоста, На длинных лапах золотые звенья. Другой, с клыком торчащим изо рта — Змеиноног, на черный шар похожий С изображеньем белого креста, А третий — желтый, с ноздреватой кожей, С двенадцатью глазами без зрачков, Он был всех больше и глядел всех строже, Четвертый же, имевший семь рогов, Был цвета яшмы с пастью крокодила, И с туловищем сросшихся двух львов. Громадный зал был черен, как могила, Утверждена на трех витых столбах, Пылавшая жаровня нам светила. Мы возлежали на резных гробах, Кричали нутряными голосами. Алела кровь на кубках и губах И капала тяжелыми слезами.

Младенцы

Цветы любви на вечной грани, Где жизнь и смерть — лишь «да» и «нет», Цветы любви, слежу заранее, Ваш смелый, царственный рассвет. Вы, как звереныши у груди, Еще невиннее во сне, В вас, воскресающие люди, Уж бродит мысль, как хмель в вине. Предвосхищаю цельность вашу, Когда под кровлей голубой Вы землю, солнечную чашу, Смеясь, наполните собой. Сольются вечность и мгновенье, Сольется с бездной высота, Безумным будем дерзновенье, И ослепительной мечта. Не все ль равно, какие цели? Будь смел и дай себя увлечь. Из белоснежной колыбели Всем суждено в могилу лечь. Мать, улыбнись, дитя уснуло, Лучом весны озарено. Кто ты? Христос, иль Калиг ула? Спи, мирно спи, не все ль равно.

«Среди суетни городской…»

Среди суетни городской, Изныв в отчужденьи безмолвном, Все чаще я внемлю душой Далеким, узывчивым волнам. Здесь пыль и удушливый зной, Здесь смутно-гнетущие стены, А там дует ветер сырой С простора сверканий и пены. Здесь встречный, коснувшись плеча, Не смеет взглянуть без утайки, А там грабят море, крича, От брызг захмелевшие чайки. Как слились там небо и шум Растущих, смятенных прибытий; О сколько непытанных дум И радостных детских открытий! Как жаль мне себя и вас всех, Еще не успевших изжиться. Как жутко мне слышать ваш смех И видеть довольные лица.