В доме Шиллинга

— Боже мой, само собой разумется, что людямъ въ горячк нельзя позволять дйствовать! Не будемъ мшкать! Разв вы не видите, что ваши работы плаваютъ въ вод и портятся и что баронессу нужно какъ можно скоре свести домой.

Маіорша подняла свое намокшее платье и пошла къ лстниц. Она окликнула баронессу, но отвта не послдовало.

— He трудитесь! — вскричалъ баронъ Шиллингъ съ горечью. — Въ такихъ случаяхъ можетъ помочь только фрейлейнъ фонъ Ридтъ, — я сейчасъ приведу ее.

Онъ отперъ дверь въ садъ и быстро удалился.

— И вы идите теперь, — сказала маіорша донн Мерседесъ. — Меня безпокоитъ ваше мокрое платье и башмаки, надо бы послать за докторомъ… Вы можете быть спокойны, — я пока останусь на страж, и къ картин никто боле не прикоснется.

Донна Мерседесъ вышла. Она съ минуту простояла въ дверяхъ подъ защитой темной арки и съ бьющимся сердцемъ прислушивалась къ звуку быстро удалявшихся по алле мужскихъ шаговъ, потомъ пошла по дорожк, параллельной монастырской изгороди, — она не хотла, чтобы ее видли сегодня.

Близъ дома съ колоннами она увидла возвращавшагося барона Шиллингъ: за нимъ слдовали фрейлейнъ фонъ Ридтъ и какой-то господинъ. Канонисса держалась гордо и высокомрно, какъ всегда, она совсмъ не казалась разстроенной и несла различныя принадлежности своей должности: теплую шаль и стклянки съ лкарствами.

Часъ спустя экипажъ баронессы стоялъ передъ подъздомъ дома съ колоннами, и она подъ густой вуалью сходила съ лстницы подъ руку съ своимъ повреннымъ и въ сопровожденіи канониссы. Въ дом Шиллинга точно все вымерло. Фрейлейнъ фонъ Ридтъ строго приказала, чтобы никто изъ прислуги не смлъ попадаться на глаза, и потому изъ всхъ темныхъ угловъ выглядывали робкія изумленныя лица и видли, какъ исчезъ въ сняхъ срый шлейфъ ихъ госпожи, — они знали уже, что ихъ строгая барыня узжала, чтобы никогда боле не возвращаться.

Въ мастерской произошла еще разъ ожесточенная борьба. Громкіе голоса спорившихъ раздавались въ ночной тиши по всему саду, звонкій голосъ баронессы произносилъ упреки и проклятія и между ними, какъ удары молота, падали мткія замчанія и возраженія звучнаго мужского голоса. Потомъ дверь мастерской распахнулась такъ, что стны задрожали, и высокая срая фигура замелькала подъ платанами, беззвучно скользя, точно злой духъ, изгнанный побдой добра изъ души, гд онъ долго находилъ себ убжище.

И сосны, росшія вокругъ мастерской, могли покачивать своими вершинами, потому что он, съ тхъ поръ какъ стояли на земл Шиллинга, не разу еще не видали такой бурной разлуки между мужемъ и женой. Бывали между Шиллингами упрямые и буяны, бывали и между женами своенравныя и капризныя, которыя умли отстаивать свои права и держать свой скипетръ съ суровымъ достоинствомъ. Но хозяинъ оставался хозяиномъ и повелителемъ, хотя бы жена и принесла съ собой полные сундуки драгоцнностей и знатное, благородное имя; и если иногда супруги и шумли между собой, то всетаки старыя деревья не могли до сихъ поръ разсказать такихъ злыхъ и ядовитыхъ словъ, какія вырывались изъ устъ этой женщины и долетали до нихъ черезъ окна мастерской.

На другой день баронъ Шиллингъ имлъ продолжительный разговоръ съ повреннымъ баронессы, который проводилъ ее только до кареты и остался въ дом Шиллинга. Мадемуазель Биркнеръ, какъ всезнающая, также была приглашена на совщаніе, и ей было объявлено обо всемъ «тамъ происходившемъ»…

Потомъ посл обда баронъ Шиллингъ пришелъ въ нижній этажъ.

Хорошо, что заботы и тоска привели сюда маіоршу какъ разъ въ это время, потому что донна Мерседесъ совершенно растерялась и осталась безъ движенія въ оконной ниш, когда онъ вошелъ въ комнату почти въ одно время съ негромъ, доложившимъ о немъ.

Онъ былъ въ дорожномъ плать, и у подъзда стоялъ экипажъ, который долженъ былъ отвезти его и его багажъ на желзную дорогу.

— Я пришелъ предложить еще разъ донн фонъ Вальмазеда и дтямъ Люціана свой домъ въ полное и неограниченное распоряженіе, — сказалъ онъ маіорш, отказываясь отъ стула, который она ему предложила. — Моя добрая Биркнеръ и Анхенъ постараются сдлать комнаты боле уютными и удобными, когда изъ нихъ увезутъ чужое имущество! — Какъ странно, съ какимъ рзкимъ удареніемъ произнесъ онъ эти слова, вмст съ тмъ сопровождая ихъ свтлымъ взоромъ и глубокимъ вздохомъ облегченія!

— Я узжаю. Я испытываю удручающее чувство, точно душа моя одичала въ долголтней борьб съ тяжелыми впечатлніями, и пока все это не изгладится изъ моей памяти, я не вступлю въ свой родной домъ.

Потомъ онъ приблизился къ оконной ниш и взялъ своими прекрасными сильными руками правую руку донны Мерседесъ, лежавшую на письменномъ стол. Исчезли весь гнвъ и вся досада изъ этихъ голубыхъ блестящихъ глазъ, горвшихъ сегодня тмъ же огнемъ, который былъ зажженъ вчера однимъ мгновеньемъ.

— Простите, — прошепталъ онъ, наклоняясь къ молодой женщин. — Неуклюжій германецъ плохой знатокъ женской души, — онъ искупитъ это долголтними одинокими скитаніями по свту.

И, тихо, осторожно коснувшись губами раненыхъ пальцевъ, онъ повернулся и вышелъ изъ комнаты.

40

Принадлежавшая князю Требра вилла лежала близъ города. Очень оживленное шоссе съ прилегавшими къ нему прекрасными аллеями тянулось по краямъ парка, и на немъ было безпрерывное движеніе.

Но чмъ глубже въ паркъ, тмъ становилось все тише и тише; можно было слышать, какъ золотистый фазанъ пробирался сквозь чащу, козули спокойно паслись на прогалинахъ, тнь отъ густыхъ и частыхъ деревьевъ была такъ велика, что отсюда вяло прохладой на дорогу, — настоящій рай для исполинскихъ папортниковъ, разросшихся буковъ и плюща, который, не будь энергично защищающейся человческой руки скоро затянулъ бы вс узкія лсныя тропинки. Долго приходилось идти этими извилистыми тропинками, чтобы достигнуть человческаго жилища. Тамъ и сямъ возвышался небольшой павильонъ изъ древесной коры между втвями дубовъ и буковъ, и виднлись въ зеленой чащ каменныя скамьи, но около павильонныхъ крышъ, освщенныхъ прорывавшимися сквозь чащу солнечными лучами, летали только блестящія бабочки, а на каменныхъ скамьяхъ отдыхали молодыя птички, впервые попытавшіяся вылетть изъ родного гнзда.

Дале выступали изъ зелени каменные профили и пластически поднятыя руки; они появлялись тамъ и сямъ по склонамъ возвышенности и выглядывали изъ темныхъ кустарниковъ на ея вершин, гд постепенно начинали выступать одна за другой отдльныя ослпительной близны мраморныя колонны, которыя освщенныя солнцемъ казались струнами исполинской арфы, висвшей надъ темной зеленью лса. Это былъ перестиль маленькаго замка, напоминавшаго донн Мерседесъ, по ея словамъ, ея сгорвшій родной домъ въ южномъ отечеств.

Тамъ, по ту сторону океана мраморное великолпіе лежало въ закоптлыхъ отъ дыма обломкахъ среди высокихъ кустарниковъ и сти ліанъ, спускавшихся съ ближайшихъ деревьевъ и охватывавшихъ жадными объятіями произведеніе рукъ человческихъ. Здсь также протягивались милліоны тонкихъ зеленыхъ нитей, старавшихся обхватить блый домъ, но здсь гибкіе стебли вьющихся растеній должны были подчиниться вол человка. Они вились вокругъ террасы и ея бронзовыхъ перилъ, оставляя открытой тамъ и сямъ блествшую, какъ золото, проволочную ршетку — и казалось со ступени на ступень падалъ мстами блоснжный, мстами розовый каскадъ, — вились и по оград, по цоколямъ колоннъ и постаментамъ статуй, какъ зеленая паутина, испещренная тысячью разныхъ цвтовъ, и маленькій замокъ стоялъ тамъ, какъ красавица въ яркомъ пестромъ плащ, наполовину спущенномъ съ блоснжнаго плеча.

Прежде вилла была цлью прогулокъ благодаря ея сказочной красот и прохладному парку, такъ какъ едва ли могли кого нибудь привлечь старый болзненный князь, изрдка появлявшійся на террас и разодтые лакеи, болтавшіе у подъзда…

Но съ тхъ поръ, как «американка» сдлалась владтельницей этого замка, многіе по цлымъ часамъ бродили по дорожкамъ парка, чтобы посмотрть на прекрасную женщину, медленно прохаживавшуюся между лавровыми деревьями и розами или спускавшуюся съ террасы, чтобы вскочить на лошадь и стрлой умчаться въ паркъ.