В Калинове

Тревожно глядли на него сумрачные мужикъ и баба, а онъ, не глядя и приказывая, все время видлъ передъ собой эти черные глаза, изъ которыхъ одинъ не глядлъ. Съ выправкой былого солдата онъ двигалъ рукой по воздуху, напрягалъ голосъ но не было радостной легкости, съ какой недавно шагалъ по лужайк. И подрагивала рука, раскатавшая портфель-трубку.

— Стёжкины… домохозяева и прочiй народъ! Слушайте… меня, что я скажу…

Это было совсмъ не то, совсмъ не торжественно. Было гораздо лучше, чт`o ему приходило въ голову на дорог, гораздо явственнй.

Онъ передохнулъ, поправилъ жавшiй ему воротъ и оглядлъ толпу. Закусивъ зеленое яблоко, глядла на него на рукахъ испуганной молодой бабы давешняя двочка, въ платочк хохликомъ. Смотрлъ, хитро прищурясь, желтолицый и залысвшiй Громовъ на костыляхъ. Грудью подавшись на высокую кривую оршину, высматривалъ, прислушивась, сухенькiй старичокъ Кошелкинъ, у котораго — зналъ урядникъ — воюютъ семь человкъ: сыновья и внуки.

Урядникъ посмотрлъ къ колокольн, надъ которой уже не было голубей, и перевелъ глаза на бумажку. Но и тамъ не было ничего, о чемъ думалъ дорогой.

— Объявляю… сугробинской волости селу Калинову… — сказалъ онъ, показывая рукой въ блой перчатк, съ прорваннымъ указательнымъ пальцемъ, въ бумажку. — Крестьянинъ сугробинской волости, села Калинова… Иванъ Родионовъ Стёжкинъ… убитъ на пол сраженiя… въ сiю кровопролитную войну за вру — царя — отечество и былъ награжденъ за храбрость георгiевскимъ крестомъ! И приказано препроводить этотъ крестъ на родину, чтобы вс знали… передать отцу-матери… какъ приказано въ препроводительной бумаг. И вотъ передаю передъ Божьимъ храмомъ!..

Урядникъ сунулъ руку за бортъ кителя, который никакъ не хотлъ отстегнуться, и досталъ конвертикъ. Неслушающимися пальцами въ перчаткахъ отвернулъ уголокъ и вынулъ серебряный крестъ на ленточк.

— Возьми… прими, Стёжкинъ. Должонъ сказать… — и тутъ показалось уряднику, что сейчасъ-то вотъ онъ и скажетъ придуманное, и сказать надо, — что твой сынъ показъ примръ… въ сiю кровопролитную войну, что…

Урядникъ взглянулъ на бабу и остановился. Она закричала въ голосъ и стала дергать съ себя платокъ. И онъ закончилъ:

— Вотъ прими… крестъ.

Протянулъ крестъ кузнецу и увидалъ, что защуренный глазъ сочится. Закаталъ портфель, надлъ фуражку, пошелъ было къ лошади — и вспомнилъ:

— Да… роспишись въ полученiи.

Кузнецъ держалъ крестъ за ленточку, словно недоумвалъ, что теперь надо длать.

— Роспишись, — повторялъ урядникъ, доставая бумажку.

— Не умю… неграмотный.

— Ну, приложь руку…

Почеркалъ на бумажк и прочиталъ: „Означенный крестъ за убитаго сына Ивана принялъ крестьянинъ сугробинской волости села Калинова“.

— Прикладай руку… становь крестъ, староста удостовритъ.

Большая, пгая отъ ожоговъ, рука кузнеца ерзала по бумаг, перышко моталось и крутилось въ несгибающихся пальцахъ. Кузнецъ тяжело дышалъ, силясь удержать руку, а тутъ на бумагу упала со лба тяжелая капля, растеклись въ ней четкiя буквы и поползло фiолетовое пятно. Тогда урядникъ взялъ руку и направилъ.

— Ну, веди… — провелъ онъ его рукой сверху внизъ.

Черная рука колотила по бумаг и роняла чернила.

— Всю бумагу мн… э… Староста, роспишись за безграмотствомъ.

Кузнецъ отошелъ, вытирая рукавомъ потъ. Народъ сталъ расходиться. Матрена сидла на трав, трясла головой въ руки и причитала. Глядли на нее бабы. Глядлъ стражникъ… Ушелъ батюшка. Стало слышно, какъ ворковали на крыш сарая голуби.

— Давай! — крикнулъ урядникъ, сунулъ за голенище портфель и вскочилъ въ своего гндого.

— Ну, прощевай, Матвй Данилычъ… господинъ урядникъ… А я-то думалъ — Веселаго чего намъ привезъ… сказалъ староста, довольный, что обошлось.

— Веселаго въ Весел'oв поискать надо, — озабоченно сказалъ урядникъ. — Не моего участка. Теперь на Кащеево…

И вытянулъ гндого нагайкой. За нимъ потрусилъ стражникъ на чаломъ. Осталась позади тихая церковная лужайка, на которую теперь пробирались гуси…

III

„Нтъ, не такъ… не такъ“, — тревожно думалъ урядникъ, спускаясь съ калиноваго бугра.

Заботило, что вышло совсмъ не такъ, какъ хотлось, — не такъ торжественно. Хорошо складывалось въ голов, когда скакали въ Калиново, были такiя замчательныя слова.

Вылетли изъ головы, а вотъ теперь опять появились. Надо было сказать: „геройскимъ подвигомъ положилъ свою жизнь на пол сраженiя въ сiю кровопролитную войну за вру — Царя — отечество“! Не сказалъ! „Все перепуталъ, все только про сугробинскую волость да про Калиново“…

И еще припомнилъ, — и стало особенно досадно, — что не сказалъ: „вручаю вамъ, престарлые родители, чтобы былъ замчательный примръ всмъ односельчанамъ, какой былъ у васъ сынъ герой!“

И еще подумалъ: „надо было съ батюшкой посовтоваться, можетъ быть, поблаговстили бы. Было-бъ куда торжественнй. И храбрй надо было говорить, а то совсмъ скучно“. Онъ остановилъ гндого и подождалъ стражника.

— Какъ, Ложкинъ… ладно вышло?

— Скушно… — сказалъ стражникъ.

— Какъ, скушно?! Много ты понимаешь!

Теперь стало ясно совсмъ — не было торжества.

Подъ долгимъ бугромъ, гд дорога давала отводъ въ Кащеево, въ заросляхъ осинника и калины, стражникъ придержалъ лошадь.

— Чалый захромалъ, Матвй Данилычъ!

— Ну, чего? — прiостановилъ гндого совсмъ разстроившiйся урядникъ.

— Отпустите, итить не можетъ… заскся… — сказалъ стражникъ уныло.

— Вотъ, ворона зеленая! Какъ же я могу тебя отпустить?! Нтъ, не могу отпустить… Разъ теб назначено хать…

— Да чего я подлаю… захромалъ!

Говорилъ скучно и глядлъ въ сторону, въ заросли, въ которыхъ гнздами краснла калина.

— Нтъ, я тебя никакъ не могу отпустить… — растерянно повторилъ урядникъ. — Какъ же это такъ я тебя отпущу?!

Урядникъ даже развелъ руками. Теперь ужъ и стражника не будетъ!

— Приказываю теб строго хать! — и повернулъ лошадь.

— Да, вдь, Кащеевскiй я… а вы-то вонъ астраханской! а тутъ знамое все…

— Чего такое — знамое?! — остановился урядникъ. — Что ты, пьянъ… мелешь? Чего знамое?