В лесах

И, кончив песню, резво бегут на пригорки.

С непокрытыми головами, опершись на посох, там уж стоят старики. Умильно склонив головы на правые руки, рядом с ними старушки. Глаз не сводят седые с восточного края небес, набожно ждут того часа, как солнышко в небе станет играть…

Густыми толпами стариков молодежь обступила. Все тихо, безмолвно. Только и слышны сердечные вздохи старушек да шелест листвы древесной, слегка колыхаемой свежим зоревым [402] ветерком… Раскаленным золотом сверкнул край солнца, и радостный крик громко по всполью раздался.

402

Тихий ветер, обыкновенно бывающий на утренней заре. О нем говорят: «зорька потянула».

Солнце взыграло, грянула громкая песня:

Ой, Дид Ладо!.. На курганеСоловей гнездо свивает,А иволга развивает!..Хоть ты вей, хотя не вей, соловей, —Не бывать твоему гнезду совитому,Не бывать твоим деткам вывожатым, [403] Не летать твоим деткам по дубраве,Не клевать твоим деткам белотурой пшеницы!Ой, Дид Ладо! Пшеницы!..

Поднялось солнце в полдерева, все пошли по домам с ночного гулянья. Впереди толпа ребятишек, как в барабаны, колотят в лукошки, и громкое их грохотанье далеко разносится в тиши раннего утра. За ними девушки с молодицами несут на доске Кострому. Мужчины за ними поодаль идут. Подобье умершего Ярилы медленно проносят по деревне под звуки тихой заунывной песни. То «первые похороны».

403

Выведенным.

Там, где братчина, обедают тотчас после ранней обедни. Щи с бараниной, ватрушки, бараний бок с кашей – обычные яства на петровском обеде. Пообедавши, мужчины старые и молодые спешат на братчину на петровщину. На деревенском выгоне ставят столы и раскладывают на них жареную баранину, ватрушки и пироги с бараньим сердцем, [404] ставят жбаны с пивом, сваренным на складчину, да вино зелен'o, покупное на общие деньги. На братчине только свои. «На пиры на братчины н'eзваны пити не ездят», – сказано лет за пятьсот и побольше того. Начинают с вина, пьют без шапок, чинно, степенно. Каждый наперед перекрестится и такую молитву молвит вполголоса:

404

Разумеется, не одно сердце, но легкие, печенка, почки, мозги, языки, губы и уши.

– Батюшки Петр-Павел! Заткни в небе дыру, замкни тучи-'oболоки, не лей дождем!.. Подай, Господи, зеленый покос убрать подобру-поздорову!

Под конец пированья, когда пьяное веселье всех разберет, – затренькают балалайки, запищат гармоники, волынки загудят… Иной раз сергач приведет лесного боярина Михайлу Иваныча Топтыгина, с козой, с барабаном, [405] и пойдет у братчиков шумная потеха над зверем. Коли много вина, напоят косолапого д'oпьяна. А уж если очень развеселятся, становятся стенка на стенку и заводят потешный кулачный бой.

405

Сергачские крестьяне водят по деревням ученых медведей, при них неразлучна «коза» (мальчик-подросток в длинном холщовом балахоне, который он держит на палке; вверху балахона сделаны из дерева козьи челюсти и рога). Другой подросток, а иногда и сам «поводырь» во время пляски медведя бьет в барабан, то есть в лукошко.

Таково веселье на братчинах спокон веку водилось… «Как все на пиру напивалися, как все на пиру наедалися, и все на пиру пьяны-веселы, все на пиру порасхвастаются, который хвастает добрым конем, который хвастает золотой казной, разумный хвалится отцом с матерью, а безумный похвастает молодой женой… А и будет день ко вечеру, от малого до старого начинают робята боротися, а в ином кругу на кулачки битися… От тоя борьбы от ребячия, от того боя кулачного начинается драка великая». [406]

406

Былина о Ваське Буслаеве.

Меж тем девицы да молодицы перед солнечным закатом с громкими песнями из деревни в чистое поле несут Кострому… Молодые парни неженатые, заслышав те песни, покидают братчину, идут следом за красными девицами, за чужемужними молодицами.

Кладут Кострому на доске на прежнем месте, становятся вкруг нее хороводом и печальными песнями отпевают Ярилу:

Помер наш батюшка, помер!Помер родимый наш, помер!Клали его во гробочек,Зарывали его во песочек!«Встань, батюшка, встань,Встань, родимый, вздынься!»Нет ни привету, нет ни ответу —Лежит во гробочке.Во желт'oм песочке.Помер наш батюшка, помер!Помер родимый наш, помер!

* * *

Приходили к батюшке четыре старушки,Приносили батюшке четыре ватрушки:«Встань, батюшка, встань,Встань, родимый, вздынься!»Нет ни привету, нет ни ответу —Лежит во гробочке,В желтом песочке.Помер наш батюшка, помер!Помер родимый наш, помер!

* * *

Приходили к батюшке четыре молодки,Приносили к батюшке четыре сочовки: [407] «Встань, батюшка, встань,Встань, родимый, вздынься!»Нет ни привету, нет ни ответу —Лежит во гробочке,Во желтом песочке.Помер наш батюшка, помер!Помер родимый наш, помер!

407

Пресная на масле лепешка с кашей, с творогом или со сметаной.

* * *

Приходили к батюшке четыре девчонки,Приносили батюшке четыре печенки:«Встань, батюшка, встань,Встань, родимый, вздынься!»Ждем твово привету, ждем твово ответу,Встань из гробочка,Вздынься из песочка!Ожил наш батюшка, ожил,Вздынулся родимый наш, встал!

И другие песни поются над соломенной Костромой…

С тоскливым плачем, с горькими причитаньями, с барабанным грохотом в лукошки, со звоном печных заслонок и сковород несут Кострому к речке, раздевают и, растрепав солому, пускают н'a воду. Пока вода не унесет все до последней соломинки, молодежь стоит у берега, и долго слышится унылая песня:

Помер наш батюшка, помер!Помер родимый наш, помер!..

А потом начинаются хороводы и веселые игры. В «селезня» играют, в «воробушка», в «оленюшку», в «заиньку», «просо сеют», «мак ростят», «лен засевают» – и все с песнями… Здесь бренчит балалайка, там заливается пастуший рожок, дальше гудят гудки и гармоники. Бойкие молодцы пляшут в кругу хороводном, пляшут рядами, пляшут один за другими, вертятся, кружатся иль молодыми ногами частую дробь выбивают. Удалью пышут их загорелые лица. Красные девицы, дружно сплетяся руками, неспешно ведут хоровод, весело в лад припевая. Матери, тетки и все пожилые одаль стоят, весело смотрят на деток, любуясь стройными играми их, юность свою вспоминая.

Клонится к западу солнце, луч за лучом погашая. Алое тонкое облако под ним разостлалось. Шире и шире оно расстилается, тонет в нем солнце, и сумрак на небо восходит, черным покровом лес и поля одевая… Ночь, последняя ночь хмелевая!

Матери, тетки ушли, увели с собой ребятишек, отцы и мужья пиво да брагу кончают, с грустью, с печалью на сердце всех поздней с поля ушли молодицы, нельзя до утра им гулять, надобно пьяного мужа встречать… Осталась одна холостежь.

До солнечного восхода она веселится. Ясно горят звезды в глубоком темно-синем небе, бледным светом тихо мерцает «Моисеева дорога», [408] по краям небосклона то и дело играют зарницы, кричат во ржи горластые перепела, трещит дерчаг у речки, и в последний раз уныло кукует рябая кукушка. Пришла лета макушка, вещунье больше не куковать… Сошла весна с'o неба, красно лето на небо вступает, хочет жарами землю облить.

408

Млечный Путь.

Ни конца ни краю играм и песням… А в ракитовых кустиках в укромных перелесках тихий шепот, страстный, млеющий лепет, отрывистый смех, робкое моленье, замирающие голоса и звучные поцелуи… Последняя ночь хмелевая!.. В последний раз светлый Ярило простирает свою серебристую ризу, в последний раз осеняет он игривую молодежь золотыми колосьями и алыми цветами мака: «Кошуйтеся, [409] детки, в ладу да в миру, а кто полюбит кого, люби д'oвеку, не откидывайся!..» Таково прощальное слово Ярилы…

409

Живите в любви и согласии.