В степи опаленной

– А почему у вас наши автоматы, зачем?

– Мало ли... вдруг бы на немцев наткнулись.

– Где вы взяли автоматы?

– Припрятали... В первые дни, как немцы на Курск наступать начали, трофеи они собирали - оружие наше всякое. И отправляли к себе в тыл. Ну и на наших машинах тоже. Немцы говорили - для выставок трофеев. Вот мы и запаслись.

Я не без сомнения посмотрел на обступивших меня пятерых бывших пленных: похоже, говорят правду, а все-таки... Что мне с ними делать? Вести на КП вот так, с оружием, в немецкой форме? А если они обманывают меня и тут таится какая-то каверза? Ведь факт, что служили у немцев. А может, и служат?

Мои сомнения, видимо, были замечены.

– Товарищ командир!-заговорили мои неожиданные подопечные.
– Да вы не сомневайтесь!

– Мы же всей душой... Только и мечтали своих найти.

– Отведите нас в штаб, представьте кому следует!

– Если не доверяете - вот, автоматы наши заберите! Я прикинул глазом: пять автоматов...

– Нет, уж тащите сами! Пошли!

Какое иное разумное решение мог я принять? Мы шли, и все пятеро задавали мне один вопрос за другим:

– А можно нам будет обратно в Красную Армию, чтобы искупить...

– Не знаю. Пройдете проверку, тогда и решится.

– Нас что, посадят?

– До выяснения, наверное, будете под присмотром. Вы же от немцев пришли. И служили им. Что же вы, ждете, что вас сразу на курорт пошлют?

– Мы понимаем, конечно, проверка требуется...

– Да пусть хоть в тюрьму!
– с отчаянной решимостью говорит один.
– Все у своих! Мы же не в карателях служили, не в полицаях. Разве тогда пошли бы мы к вам? Если уж виноваты - так я согласен, отсижу, сколь положено, за то, что снаряды немцам возил, так уж сполна расплачусь и с чистой душой среди своих жить буду, а не черт где мыкаться.

– А разрешат нам сразу домой написать? Через армейскую почту? Ведь два года родные о нас не знают. Может, и похоронили уже...

– Что же, - ответил я, - сейчас придем, сразу и пишите. А то неизвестно, потом можно ли будет?

– Вот спасибо!

– Хоть мать да жена горевать перестанут!

– Я, товарищ командир, последнее письмо в первый день войны написал, а там уж не до того было.

Я решил, что пока суд да дело, сдам этих людей на попечение командира комендантского взвода Андросова. Они ему даже полезны будут - для кухни дров наколоть, котел почистить или еще для какой надобности - он всегда жалуется, что ему людей не хватает.

Андросов, с папиросой в руке стоявший возле кухни и дававший повару какие-то указания, переменился в лице и выронил папироску, когда увидел выходящих из кустов на полянку людей в немецкой форме, с автоматами. Но, увидев меня, успокоился. Я сказал ему:

– Принимай на довольствие!

А моим подопечным предложил, показав на Андросова:

– Оружие сдайте ему. Теперь оно вам без надобности, - и объяснил Андросову, кого я к нему привел.

С явным удовольствием все пятеро сложили автоматы на траву, к ногам Андросова. И тут же стали просить:

– Дайте нам обмундирование наше! Хоть самое рваное! Глаза бы на немецкое не глядели!

– Где же я вам возьму?
– развел руками Андросов.
– Мы на марше. Да и прав не имею вас обмундировывать.

В этот вечер многие из проходивших мимо комендантской кухни удивлялись: что это за немцы на ней работают? А к утру пятеро приблудившихся все-таки как-то исхитрились переобмундироваться: на одном была холщовая, неопределенного цвета куртка, другой был в старенькой гимнастерке, не сходившейся ему в вороте, третий - в засаленном, продранном ватнике. Видимо, все это получили из фондов подобревшего Андросова.

На этом месте, у речки, мы простояли весь следующий день и еще полдня. Но Андросов своих негаданных помощников лишился раньше: появился уведомленный о них Печенкин и увел их с собой.

...Снова мы идем лесными дорогами. На одной из них встретились с вышедшими из леса партизанами. Они сказали, что идут на место сбора отрядов, где будет объявлено: расходиться ли по домам или идти дальше с армией. Среди партизан немало военных, из окруженцев, все они хотят воевать в кадровых частях, но пока что они в распоряжении партизанского командования.

Идем все время рядом с железной дорогой, ведущей к Брянску. Иногда там, где по сторонам насыпи болото, шагаем прямо по шпалам. Поезда пока не ходят. Железнодорожный путь - в целости, немцы при отступлении не успели его испортить. Лес по сторонам пути ими вырублен в обе стороны метров на четыреста, чтобы партизаны не могли незаметно подобраться к полотну. Но, видно, такая предосторожность оказалась тщетной. По сторонам пути то и дело видны рваные, искривленные рельсы, разбитые товарные и пассажирские вагоны с надписями, свидетельствующими о принадлежности их к железным дорогам разных стран Европы, лежат оторвавшиеся от вагонов колесные скаты, иногда целиком с тележками - это зрелище радует нас: видно, хорошо поработали партизанские взрывники, причем, похоже, совсем недавно - весь этот лом еще не успел ни поржаветь, ни зарасти травой.

Из газет мы уже знали давно, что к моменту немецкого наступления на Курской дуге партизаны устраивали много крушений на железных дорогах, чтобы затруднить доставку военных грузов действующим на дуге немецким войскам. Но мы и представить не могли тогда, в каких огромных масштабах это делалось. Потом станет известно, что перед самым началом немецкого наступления в одно и то же время, в ночь на третье августа - и во многих местах сразу - по железным дорогам в немецком тылу дуги партизанскими подрывниками был нанесен массированный удар - его обеспечивали сто десять тысяч партизан - целая невидимая армия в тылу врага.

День за днем мы, с недолгими остановками, все идем на северо-восток, к Брянску, но противник никак не дает догнать себя, уходит и уходит. Наша разведка впереди не обнаруживает никаких признаков, что противник намеревается где-нибудь закрепиться. И вообще признаков противника. Почему же мы так медленно продвигаемся вперед? Может быть, именно в том, как мы движемся, скрыт какой-то неведомый нам расчет командования?

Уже начинает повеивать близкой осенью - небо пасмурится, иногда накрапывает дождь, ночами прохладно, да и днем все чаще приходится надевать шинели.

Однажды под вечер хмурого, серого дня, когда мы на марше, Берестов приказывает мне взять верхового коня, догнать нашу разведку и передать ей, что маршрут, которым мы идем, меняется, я должен командиру разведчиков нанести на карту новый маршрут.

Засовываю карту с маршрутом в сумку, сажусь на коня. Рысью обгоняю колонну полка. Вот уже ни рядом ни впереди никого не видно.

Передо мной - вьющийся меж густых зарослей высокого раскидистого орешника проселок. Колея его гладко накатана - видно, много проутюжило его повозок и пушек: их рубчатые следы отчетливо отпечатались на серой и гладкой как асфальт, влажной от недавно прошедшего дождя, растертой колесами дороге. Сбавляю шаг коня: проехать здесь могли только немцы, наш обоз и наша артиллерия движутся позади пехоты, а она еще только идет сюда. Давно ли немцы прошли, проехали здесь? Разведчики впереди, они, наверное, знают.