В степях донских

Из-за плетня раздался насмешливый басок:

— Ну, милейшие большевички, попали вы в капкан... Сдавайтесь по-хорошему. Охрана ваша, 18 человек, приказала долго жить — порубили мы. Вылазьте. Это говорит вам сотник Черкесов.

Броневик молчал. За плетнями еще с минуту бубнили голоса, потом изгородь затрещала — осмелевшие лезли к машине. Климент Ефремович, откинув голову в сторону, краем глаза наблюдал за небольшим пространством. Из-за плетней вывалило десятков восемь казаков — прут нагло, лица торжествующие. Приблизившись вплотную к броневику, они яростно стучат по броне, угрожают, требуют:

— Вылазь, вылазь, нечего зря время терять.

— Антихристы, богохульники... все едино зажарим!

Но из машины — ни звука. Вконец осмелевшие белогвардейцы окружили броневик, толкают, лупят кольями, прикладами, камнями.

— Чего с ними возиться, — слышен злой говорок. — Вязанку хвороста и все тут!

— Дурак ты, Хопрячков, — слышен спокойный, деловитый голос сотника, — такое добро и на распыл пущать?

— Это точно, ваше благородие. За такую махину сам Мамонтов в маковку расцелует... И опять же, видать, главари тута.

— Кресты повесит. Это точно.

Галдят десятки голосов, спорят. Лукаш толкает легонько Ворошилова:

— Дела, Климент Ефремович, скверно пахнут...

— Ничего, пускай казачки поспорят, пока наши не подскачат.

— Ну, а если... — тихо шепчет Лукаш, не договаривая рокового слова. Ворошилов скупым жестом останавливает его:

— Не спеши с выводами, успеем.

К несчастью, белоказачий сотник говорил правду: красных конников из охраны начисто вырубили, и в эти минуты они уже стыли на холодной земле. Спастись удалось одному — неуловимому, не дающемуся даже самому черту в зубы Ивану Моторкину-старшему. Разведчики бились до последних сил, но Иван, видя, что товарищи гибнут, решил во что бы то ни стало прорваться. Раненный шашкой в плечо, он все же сумел скользнуть коню под брюхо, рвануться на шашки казаков и грудью коня разметать их.

Истекая кровью, Моторкин прискакал к своим и передал страшную весть Рудневу. Тот немедленно послал крупный отряд на выручку.

А у броневика все шла возня. После споров казаки подогнали две пары быков, зацепили веревками за переднюю ось, и машина потихоньку поползла вперед. Шофер, прильнув к щели, старался рулить.

— Выползем на сушу — включай мотор, — сказал тихо Ворошилов.

И как только взревел мотор, заработал пулемет. Ошалевшие быки рванули, топча казаков. Те бросились прочь, валясь в канавы, а машина, выбравшись на окраину, развернулась и помчалась обратно. Вдогонку ей неслись торопливые выстрелы.

Когда достигли северной окраины хутора, шофер невольно сбавил скорость: вокруг дороги, в густо смешанной копытами грязи лежали в беспорядке семнадцать трупов. Вокруг — следы жестокой неравной схватки.

В версте от хутора встретили несшийся на галопе эскадрон. Заметив броневик, командир прибавил ходу и направился к машине. Спешились и бойцы, но Ворошилов тут же подал команду:

— Марш на хутор, проучить сволочей!

Развернулся и броневик, чтобы поддержать огнем конников.

Казаки к тому времени разбрелись по куреням и затеяли гулянку. Застигнутые врасплох, они метались по улицам до тех пор, пока их не вырубили начисто. Погиб и рачительный сотник, мечтавший получить крест за захват броневика.

25 июня 1918 года в три часа ночи вражеская артиллерия открыла огонь. Как мы ни ждали большого наступления белоказаков, как ни готовились к нему, все же этот шквал огня, обрушившийся на окопы в глухую ночь, потряс каждого из нас своей неожиданностью и силой. Земля содрогалась от адского грохота, огромные комья чернозема взлетали ввысь и падали на головы.

Плотная, едкая пороховая гарь окутала всю линию фронта. Грохот, темнота, крики мешали что-либо разобрать. Только изредка, в сплошном потоке разрывов, раздавался гигантской силы взрыв, заглушающий все остальные — это били пушки Канэ, подвезенные на платформах к фронту из Севастополя. По просьбе атамана Краснова немецкие интервенты сняли их с непригодных кораблей и передали в распоряжение белоказачьих войск.

В этот момент сюда прибыли Ворошилов, Щаденко, Руднев, Н. Харченко и, разделившись, пошли по окопам. Эта весть мигом облетела бойцов, и как-то легче стало переносить и огонь вражеской артиллерии, и страх неизвестности. «Раз наш Клим с нами — значит, все в порядке», — говорили друг другу красноармейцы.

— Гляди в оба! Скоро полезут в атаку, — предупредил Ворошилов командира полка Шапошникова.

Тот понимающе кивнул и скрылся в темноте. А вокруг все кипело, грохотало, и казалось, не будет конца чудовищному грому на земле.

Потом все стихло. Перестали рваться снаряды, дрожать земля. Только пылали подожженные артиллерией прошлогодние скирды соломы в полуверсте от окопов, бросая вокруг кроваво-багровые отсветы. И в этих отсветах люди заметили: вся степь, насколько ее видел глаз, была покрыта густыми цепями белоказаков. Пехота шла вперемежку с конницей широким шагом, срываясь на бег. Впереди торжественно маршировали знаменосцы: алое бархатное полотнище, расшитое золотом и бисером, тяжело развевалось над их головами.

Ворошилов, ожидая мощной атаки неприятеля, не ошибся. Кроме приказа Краснова и Денисова о немедленном наступлении (им стало известно, что мост восстановлен), Мамонтова подстегнуло и другое обстоятельство. Прошлой ночью со станции Чир к нему в штаб тайком перебрался через линию фронта священник и сообщил весьма важные сведения: красные, оказывается, сняли свои войска с линии обороны, готовят их к переправе и почти оголили ранее неприступные подступы к эшелонам и мосту. Лазутчик убедил Мамонтова в том, что у нас снарядов нет, патроны также на исходе.

— Целесообразнее нанести главный удар на участке Морозовского полка, — внушал собеседник. — Эта часть сформирована из малолеток, а командиры сочувствуют вам.

Белогвардеец пригласил доносчика на квартиру и долго с ним говорил, проверяя показания. Ни изощренный нюх, ни опытность не помогли ему заподозрить нежданного гостя во лжи. Священник, казалось, люто ненавидел большевиков и всей душой хотел помочь контрреволюции.

Не знал, не ведал старый, хитрый Мамонтов одного: доносчик, прибежавший к нему ночью, вовсе не святой отец, а наш человек. Он добровольно вызвался помочь советским войскам, и командование отправило его в белогвардейский штаб для дезинформации. Этот простой, скромный крестьянин, чутьем понявший, на чьей стороне правда, справился со своей сложной ролью с исключительным мастерством.

...И вот густые белоказачьи цепи пошли в атаку. Лежавший рядом со мной пулеметчик Прокофий Кравцов заметил:

— Первыми шагают гундоровцы.

— Верно ли?

— Я их, сволочей, сонный, с закрытыми глазами узнаю. Не раз встречался в бою.

Сзади нас, обдав струей воздуха, ударила батарея Яблочкина. Дружно зачастили винтовочные залпы. Пулеметчики пока огня не открывали. Но вот неприятель кинулся вперед с винтовками наперевес. Даю команду «Огонь!»

Захлебываясь, спеша, пулеметчики доканчивают первые ленты. Ударил в ноздри знакомый, едковато-приторный запах пороха, разогретого масла. Слышу радостные возгласы бойцов: «Удирают! Бегут!»