В степях Зауралья. Книга вторая

«Нужно отсечь пулеметы от пехотинцев и внезапным ударом опрокинуть их, — пронеслось в голове Русакова. — В прорыв вклинится конница Шемета, за ней проскочит и обоз».

На балке стояла тишина. Над кустарником кружил одинокий беркут, высматривая добычу. Когда головная колонна миновала высоту, где засели партизаны, Русаков, выпрямившись во весь рост, подал команду:

— По контрреволюции огонь!

Полоса огня хлестнула по рядам белогвардейцев. Зататакал пулемет. Партизаны лавиной ринулись на растерявшегося неприятеля. Колчаковцы, разворачиваясь по степи, мчались к балке.

— Огонь!

Не давая опомниться врагу, Русаков теснил пехоту от высоты. Первой в контратаку пошла кавалерия белых, но, наткнувшись на дружный огонь партизан, повернула коней обратно. Бой разгорался. Колчаковцы, раскинувшись в цепь, повели ответный огонь. Партизаны залегли. Над высотой взметнулась ракета — сигнал к выступлению Шемета. Зашумел ковыль под красными конниками. Отряд Шемета в лихой рубке смял ряды белогвардейских пулеметчиков. Немногие спаслись от клинков красного эскадрона. Бросив пехоту, кавалерия белых рассыпалась по степи. Перестрелка еще продолжалась, но обоз шел уже через прорыв, направляясь к шахтерскому поселку — Коркино. В тот день партизаны Русакова захватили у неприятеля четыре пулемета и несколько возов с патронами. Через два дня отряд прибыл в Полетаево.

Стоял тихий июльский вечер. Лежал багряный закат, окрашивая вершины скал в розовые тона. Григорий Иванович, остановив отряд на окраине поселка, в сопровождении командиров выехал в штаб 29-ой дивизии. Настроение партизан было приподнятое, казалось, они уже забыли тяготы тяжелого перехода, трудные, полные опасностей дни в лесах Куричьей дачи.

В сопровождении группы политработников дивизии показался Русаков. Партизаны, повинуясь охватившей их радости, сняли шапки и грянули дружно:

— Да здравствует власть Советов!

— Ура!

Могучее эхо пронесло клич над железнодорожным поселком, затихло на окраине.

Стихийно возник митинг.

Русаков слез с коня, поднялся на штабель дров, провел по привычке рукой по волосам и долгим, внимательным взглядом посмотрел на партизан.

— Товарищи! Наша доблестная Красная Армия с помощью партизан освободила родной Урал. Под сокрушительными ударами ее колчаковцы откатываются в степи Зауралья. Наша задача — помочь Красной Армии добить врага!

Вторая задача, которую командование и политотдел дивизии сегодня ставит перед нами, — это взять Марамыш, — Русаков улыбнулся. Он знал настроение партизан, их горячее желание освободить родной город от колчаковцев. Как бы в ответ на слова командира среди отряда началось движение.

— На Марамыш!

— Да здравствует Красная Армия!

Над поселком в вечерней тишине торжественно и величаво полились звуки Интернационала.

Глава 30

В голубом летнем небе плыли кучевые облака. Они порой заслоняли солнце, и легкие тени скользили по крышам домов, по улицам и пустырям, окрашивая их в темные, нерадостные тона. Трудовой Марамыш притих, ушел в себя. Невидимая грань легла между окраиной, где были кожевенные заводы, и торговой слободой. Лишь на базарной площади толпа горожан, окружив тесным кольцом слепого, сосредоточенно слушала его песню. Перебирая струны самодельной балалайки, певец жаловался:

Уж ты, горе, мое горе, Деревенская нужда. Точно немочь приключилась, С ног свалила старика…

Обратив незрячие глаза на палящее июльское солнце, старик продолжал:

Пятьдесят я лет работал, Все старался над сохой, Думал, вырастут ребята, Старику дадут покой…

Тихо звенели струны балалайки. Отдавшись песне, слепец, казалось, углубился в свои невеселые воспоминания:

Старший вырос, на работу В город я его послал… Не вернулся он с завода, Там головушку споклал…

Ударив сильнее по струнам, певец откинул голову:

А второй-то сын удался — Молодец из молодцов, Все с жандармами он дрался, Все за правду, за народ…

Поведав судьбу третьего сына, который также погиб за свободу, слепец закончил грустно.

Уж ты горе, мое горе, Деревенская нужда: Точно немочь приключилась, С ног свалила старика…

Собрав мелочь, лежавшую в рваной шапчонке, нищий поднялся на ноги и вышел с базара. Завернув за угол магазина Кочеткова, он открыл здоровый глаз и, зорко оглядевшись, прибавил шагу. Это был кривой Ераско, посланный матросом в Марамыш для очередной разведки.

Получив сведения от Герасима, люди Батурина вместе с Осокиным ночью обошли Марамыш и на рассвете открыли стрельбу по заставе белых. В городе начался переполох. Перепуганный Штейер вскочил с постели и, поспешно одевшись, выбежал на улицу. В сумраке наступающего утра метались полураздетые колчаковцы. Слышалась, ругань и беспорядочная стрельба.. Рота каппелевцев открыла огонь по своим убегающим заставам.

Панику усилил грохот от взрыва гранаты, брошенной каким-то ошалелым белогвардейцем на центральной площади. С трудом собрав солдат, Штейер вывел роту из города. На косогоре все еще шла стрельба. Укрываясь за деревьями, не прекращая Огня, партизаны, отходили в глубь бора, по направлению Ростотурской. Постепенно рассеиваясь, они внезапно исчезли. Штейер с каппелевцами вошел в село. Начались повальные обыски. Подозрительных сгоняли на сельскую площадь.

Полуденное солнце заливало ослепительным светом ближайшее озеро, гумны, деревенскую площадь и тесную толпу растотурцев, молчаливо стоящих в окружении солдат. Константин Штейер, гарцуя на коне, зычно крикнул:

— Кто имеет в семье партизана, выходи!

От ограды отделилась большая группа стариков и женщин.

— Выпороть! — подал он команду каппелевцам.

Точно стая волков, накинулись они на беззащитных людей. Неожиданно с крыши прогрохотал выстрел. Схватившись за луку седла, Штейер сунулся головой в гриву коня.

Стрелявший — это был Ераско — перезарядил свой «гусятник», выстрелил вторично.

С пожарной каланчи кто-то яростно ударил в висевший на вышке сошник. Тихая окрестность точно ожила: зашевелилась старая солома на гумнах, из черных бань, стоявших на берегу озера, высыпали партизаны и, заняв ближайшие к площади дома, повели беглый огонь по растерявшимся колчаковцам.

Каппелевцы отступали к Марамышу.

Через несколько дней в руки белогвардейцев попал Федот Осокин. Выдал его один подкулачник из деревни Нижневской. Весть об аресте матроса быстро облетела Марамыш. Дошла она в до Никиты Фирсова. Одевшись, старик торопливо вышел из дома и направился на площадь, где лежал связанный Федот. Лицо Осокина было в синяках, один глаз затек. Колчаковцы избили его еще по дороге в город. Никита лихорадочно протискался через толпу зевак и ткнул арестованного костылем.