В стране озёр

* * *

Оратор закончил свою речь горячим призывом граждан выбирать в сейм представителя партии младофиннов.

Но странно, его речь, горячая и страстная в конце, не произвела никакого впечатления на слушателей… им дорога та связь, которая неразрывна между ними, демократами страны, с представителями крестьянских союзов и с представителями рабочей партии. Оратор, по-видимому увлёкся и… неосторожно коснулся настроения низов, и его горячее слово обратилось в холодную риторику.

После перерыва в четверть часа оратором выступил представитель рабочей партии, молодой человек лет 25. Мне называли его фамилию и даже говорили о нём как о начинающем беллетристе и авторе напечатанных в рабочих газетах рассказов из рабочей и крестьянской жизни. К сожалению, мне не удалось с ним познакомиться: после окончания собрания он поспешно вскочил на свой велосипед и умчался на какое-то другое собрание, где его поджидали как очередного оратора.

Во время перерыва президиум собрания агитировал за сокращение продолжительности речей ораторов до 15 минут. Благодаря тому, что речь оратора от младофиннов тянулась два с половиною часа, и слушатели достаточно утомились, — предложение президиума прошло подавляющим числом голосов. Даже и голосования-то не было: гул голосов одобрил предложение, а секретарь собрания, младофинн, поспешно занёс голосование в протокол.

— Вот они, младофинны, всегда так, — заметил мне стоявший рядом со мною рабочий-финн, мой перевозчик, — затянут речь до двух-трёх часов, народ утомится и тогда уж и не слушает наших ораторов…

— Обструкция на голосовых связках, — сострила стоявшая впереди меня знакомая курсистка.

Рабочий-финн горько усмехнулся.

Представитель рабочей партии говорил горячо. Он начал свою речь тем тоном, каким закончил свою речь его предшественник. Очевидно молодой финский писатель наэлектризовался содержанием речи младофинна. Благодаря ограничению продолжительности речи до 15 минут, оратору от рабочих весьма кратко пришлось коснуться критики программ других партий. Свою речь оратор от рабочих свёл к тому, чтобы отпарировать нападки предшественника по слову на социалистов.

* * *

Звонок председателя прервал речь оратора. По комнате пронёсся гул голосов. По разочарованным лицам собравшихся можно было судить, что перерыв речи оратора рабочих не вплетал лишнего цветка в венок славы младофиннов. Учитель из Гельсингфорса отвечал рабочему и старался развлечь слушателей остротами по его адресу.

Но настроение упало, и собрание закрылось.

IV

В день выборов с раннего утра даже и мною овладело какое-то беспокойство. Как будто и я принимал участие в выборах.

Госпожу Реш я уже не застал дома, а от её дочери узнал, что она не ночевала у себя и провела ночь на каком-то союзном собрании или «радении».

Старика Зигера, в новой пиджачной паре и в крахмалке, я встретил у ворот. Он стоял у столба и пристально всматривался в излучину дороги на повороте. Мы с ним поздоровались, и он улыбнулся и точно смутился отчего-то. Что-то он говорил мне, но я никак не мог понять его слов, и только его нервные жесты до некоторой степени разъясняли дело. Как оказалось, в костюме старика не всё в порядке — не хватало галстука. Когда я принёс ему свой галстук, и мы вместе с ним закончили его туалет, он очень сильно пожал мне руку и улыбнулся. Был счастлив и я: мой галстук на шее старого выборщика принимал участие в выборах…

Старик Зигер, этот полуживой человек, приехавший в Финляндию, чтобы умереть, собирался подать свой голос, быть может, в последний раз в жизни. Мне казалось это праздничное настроение дряхлого старика таким красивым и трогательным. Тень человека тянется трясущеюся рукою к избирательной урне. Может быть, его голос поможет его партии одержать победу. А умри он в ту минуту, когда я повязывал ему галстук, и результаты выборов достанутся другой партии… И в этом большом деле есть какая-то фатальность…

Я одиноко пошёл в училище, километров за шесть, где был установлен избирательный пункт для нашего прихода.

В эти часы выборного дня дорога оживилась. Меня часто перегоняли быстро идущие мужчины и женщины. Все были нарядно одеты как в часы молитвы в кирке. Шли торопливо и молча, и от этого молчания веяло серьёзной торжественностью. Со многими из выборщиков я пробовал заговаривать, но они отмалчивались, как будто и путь к избирательной урне имел для них значение религиозного радения. Иногда меня перегоняли пылящие по дороге брички. Ехали большею частью по двое: муж и жена, старик-отец и сын. Промчались на быстрой лошади две молодые женщины, весёлые, нарядные. Мелькнули перед глазами светлые платки на их головах и утонули в клубах пыли. С грохотом проехала телега. В ней сидели три женщины и трое мужчин. Это — коллективная поездка на выборы. Почти у самой школы меня опередила бричка извозчика, а в ней сидели мои знакомые — госпожа Зигер и её муж. На ней старомодная шляпа с перьями и тёмный бурнус; на нём — широкополая шляпа. Они оба приветливо раскланялись со мною, и я видел, с каким старанием старик Зигер прижимал к шее приподнятый воротник пальто. Он, очевидно, боялся запылить крахмальную сорочку. Милый старик, понадобится ли ему эта сорочка для следующих выборов? Может быть, в этой сорочке его положат в гроб и схоронят. Впрочем, это будет после, потом, а сегодня он жив, здоров и пользуется своим гражданским правом и едет выбирать «лучших людей». Что-то трогательное осталось в моей душе с представлением об этом старике. Подходя к школьной ограде, я видел, с каким трудом вылезли из брички старики Зигер. Извозчик поддерживал их за руки. И они медленно старческой походкой направились к зданию школы.

У крыльца школы я увидел госпожу Реш. Она стояла в группе мужчин и женщин и о чём-то оживлённо беседовала. Размахивая руками, она силилась убедить в чём-то своих слушателей. Наверное, агитировала за кандидатов своей партии христианского союза. Она была нарядно одета, и на её лице лежало серьёзно-суровое выражение. С четой Зигер госпожа Реш поздоровалась холодно, в мою сторону милостиво улыбнулась.

Вся избирательная процедура в Финляндии совершается весьма просто. У входа в школу стоял распорядитель с национальной лентой в петлице пиджака. Входящих избирателей он даже и не опрашивал, и не останавливал проверкой полномочий, очевидно, зная всех их в лицо. На меня он посмотрел с запросом в глазах, но когда госпожа Реш объяснила ему, что я — журналист, он жестом руки выразил мне гостеприимство и просил войти в зал школы.

Выборщики входили в классную комнату, не торопясь и не толкаясь, и потом бесшумно выходили, сделав всё, за чем являлись.

За большим столом, прикрытым тёмно-зелёным сукном, сидела красивая, очень нарядно одетая дама. Это жена местного лавочника, а на сегодня — председательница выборного собрания. Около неё сидели уполномоченные: два старика с бритыми подбородками и молодой человек, представитель рабочей партии, о чём можно было судить по красной ленточке в петлице его сюртука.

Предо мною мелькали морщинистые, жёлтые лица стариков, выцветшие глаза… Мелькали лица мужчин, на которых жизненная тревога отложилась ещё редкими и неглубокими морщинами. Мелькали лица женщин, молодых и старых, нарядно одетых и одетых попроще. И в глазах этих женщин я читал выражение, которым не могут похвастаться женщины моей родины. В эту минуту я завидовал этим женщинам и думал: «У них право избирать „лучших людей“, а когда это право будет у моей жены, сестры, дочери?..»

Возвращаясь по пыльной дороге домой, я одиноко шёл с тихой грустью. А навстречу мне шли и ехали старики, молодые женщины, старухи, загоревшие мужчины, оторвавшиеся от полевых работ ради работы политической. И у каждого из них в руках был бюллетень, этот могучий ключ к железной, плотно припёртой двери жизни, за которой таилось будущее счастье человека…

1916