Валдаевы

Призналась матери, с кем любится. Немазанным колесом заскрипела матушка: «Провалиться бы тебе, бесстыднице, на месте! Чтоб занеможилось тебе до самой старости! С корнем косу твою выдерну, скалкой из головы выбью твою любовь. Смотри, кабы батюшка не вызнал про это — он, девка, шкуру с тебя плетью спустит!»

Только густой вишарник на загуменьях ведал их тайны, скрывал свидания. Но все же однажды отец по случайности подкараулил дочь, выволок из вишарника, до крови выпорол кнутом и запретил выходить на улицу. Но скоро заметил: нынче у дочери глаза красны, завтра лицо пасмурно. Не жди, значит, добра. В ту же осень ее силой выдали за Якова Латкаева. Телом она стала замужней, а душой по-прежнему была с Василием.

Муж у Полины оказался тихим, безответным — за себя и то не мог замолвить словечко. Одутловатый на лицо, надутый, как пузырь, походил он на перину, которую надобно постоянно взбивать и ворошить. Любил Яков в одиночестве бродить по лесу, дескать, найдешь чего — все твое. Однажды пошел за орехами и не вернулся. Наум Латкаев снарядил на поиски всю Низовку. Нашли Якова, но уже мертвого. Врач определил, что помер от укуса гадюки.

А Василий к тому времени женился на Груше Барякиной. Пришлось пойти вдове к попу в кухарки — не висеть же всю жизнь на отцовской шее…

Кухарка вздрогнула, когда услышала шаги отца Ивана, — снова воспоминания оторвали ее от дел, а ведь нужно успеть приготовить к завтраку котлеты. Поп потрепал кухарку по плечу:

— Не обидел я твоего подопечного. Назовем его младенца Андреем. Довольна ты?

— Спасибо, батюшка. Замучился мужик в нужде…

Тем временем Платон вернулся домой. Меньшие дети уже проснулись, и все четверо вертелись у колыбели, с любопытством разглядывая нового братишку. Четырехлетний Семен шмыгнул носом и, подтянув штанишки, разочарованно вздохнул:

— Вай, клясний какой…

Семилетняя Куля безоговорочно решила:

— На кой нам нужен такой сучок…

Платон топнул ногой:

— Кышь от колыбели, пострелята!

Как горошины из кулька рассыпались и покатились малыши под стол. От мужниного окрика проснулась на печке Матрена, спросила, зевая:

— Что бачка сказал?

— Вестимо… Уважливый у нас отец Иван. Рюмочку поднести велел.

Семка высунулся из-под стола и бойко выговорил:

— Тять, почему, как два кочета сойдутся — сразу дерутся?

— Поют по-разному, — ласково ответил Платон, который чуть-чуть разомлел от водки.

— Нам можно вылезти? Бить не будешь?

— Вылазьте. Не за что пока.

Малыши вылезли из укрытия и обступили Фому, который сидел на лавке и ковырял прохудившийся лапоть.

ПРОБУЖДЕНИЕ

1

Первого сентября детишки Нужаевых — Витька, Венька и Танюшка — в школу пошли. На крыльце встречал их сам Аника Северьянович и жена его, Серафима Карповна, которая принимала в подарок яички.

Марфа Нужаева, провожавшая в школу детей, принесла шесть яиц и созналась, виновато опустив глаза:

— Одно, Серафимушка, разбито маленько. Загуменьями шли, и какой-то дейманенок луканул в Танюшку картошиной, а в меня угодил…

— Это ничего — расколю в творог, ватрушки затеяла.

— Смотрите у меня! — Марфа строго посмотрела на внучат. — Озоровать будете, домой не кажитесь!

— Вадик, — сказал Аника Северьянович сыну. — Проводи ребятишек в класс.

Вслед за учительским сыном Витька, Венька и Танюшка вошли в первый класс и вмиг оробели. Что тут творилось! Куда ни глянь, везде следы разбитых помидоров. Весь пол залит соком, завален раздавленной кожурой. В лоб Витьке шлепнулся, будто взорвался, спелый помидор. Озорники расхохотались.

Вадик не знал, что и делать. Мать с отцом разложили помидоры на окна для дозревания, хотели угостить ребят — в Алове еще никто не знал, что такое томаты, их никогда не видели и не пробовали. Мокрой тряпкой с классной доски Вадик вытер парту, усадил близнецов, а Танюшку послал сидеть рядом с двумя девочками, которые сразу же угостили ее конопляным семенем.

— Тебя как звать? — спросила черноглазая девочка.

— Таня.

— А меня — Катя Латкаева. Меня, как вырасту, на разрыв возьмут.

— На какой разрыв? — Таня недоуменно наморщила лобик.

— А я знаю? Соседки так говорят.

— И ты пойдешь?

— Куда?

— Да на разрыв-то.

— Вот чудная! Как не пойдешь, ежели заставят.

Вошел Аника Северьянович и ахнул: весь труд его пошел прахом. Сколько надежд возлагал он на первый день занятий! Рассчитывал, что ребятня разнесет помидоры домой, расскажет об их необыкновенном вкусе и аловцы примутся разводить их…

…Сорок пять фамилий записал в тот день Аника Северьянович в классный журнал. Сорок пять характеров предстояло распознать ему, направить в нужное русло. И начинать приходилось с малого:

— Знайте, девочки, кто грызет на уроке конопляное семя, у того ум воробьиный…

2

Вот и настала пора свадеб. Дочь Романа Валдаева, Лушу, просватали за Родиона Штагаева. По обычаю жених приходит ночевать в дом невесты каждый вечер и спит на конике. От помолвки до свадьбы — две недели. За это время жених с невестой присматриваются и привыкают друг к другу. Хоть и редко, но случается, что жених или невеста берут назад согласие на брак — «возвращаются».

Родион был парнем не робкого десятка, но при будущем тесте стушевывался, даже гостинцев ребятишкам не смел в его присутствии дать — ждал момента, когда тот отлучится. Вот и сегодня вечером — пришел, разделся, сел на переднюю лавку, молчит, глядя, как Луша прядет, а Груня караулит горящую лучинку.

Брат Луши, Борис, во все глаза смотрел на жениха. Не раз слышал мальчик разговоры Лушиных подружек о красивых парнях, но так и не смог понять, какой парень красив, а какой — нет. Вот сидит Родион… Красивый он или нет? Большелобый. Крылья носа с горбинкой трепещут, будто собираются улететь; глаза карие, ясные, и кажется, будто в глубине его глаз запрятаны острые стекляшки.

Когда Роман вышел во двор месить лошади, Родион нанизал на свой указательный палец четыре пряника, похожих на крендельки, протянул их Борису. И тот решил, что сестрин жених не очень красив и умен, если дает сразу так много пряников. «Понравиться хочет, подлизывается…» А утром, когда Родион ушел, спросил:

— Луш, ты думаешь, у тебя красивый жених?

— Мне нравится. А тебе?

— Не знаю. — Борис пожал плечами. — Он на всех похожий.

Вскоре настал вечер сговора.

Старики из той и другой родни прятали на пиру свои шапки, но Лушины подруги похищали их, наряжали пришивными цветами из разноцветных лоскутьев, а потом «продавали» хозяевам и «торговались». Кто побогаче, платил больше, — неудобно же глядеть, как чужая девушка пляшет в твоей разукрашенной шапке на виду у всех, показывая ее несусветную цветастость. Лушин будущий свекор, Макар Штагаев, даже гривенник девушкам отвалил…