Варя

Анну Косолапову хозяин проиграл в карты, когда ей едва исполнилось двенадцать лет. Как и домашний скот была она барской собственностью, а потому не имела никаких прав. Но до поры до времени маленькую девочку Аню это совсем не заботило. Главное, что все её сестры, братья были здоровы, сыты да любимы матушкой.

Батька Анны, однако, был человеком скверного нрава. Всё же для семейства большого старался. Как отходник, с позволения барина, имел он возможность ходить на подработки в город. А там то на стройке, то на извозе копеечку свою зарабатывал. Большую часть денег, ясно дело, приходилось барину отдавать, но и на жизнь с калачом на столе хватало. Чад и жёнку он никогда не воспитывал кулаками, хоть бранился часто и громко. Домашние к его характеру привыкли, а точнее сказать, смирились. К тому же, когда бывал он в благостном настроении духа, мог деток с жeнкой похвалить или даже одарить подарками. А иногда, обычно после долгой молитвы в Красном углу, просил прощения за свой горячий нрав.

Но беда крылась в том, что ругался батька не только с родными, которые ему всё прощали, а ещё и с соседями по всей округе, отчего был у многих на плохом счету. Невзлюбил его и староста деревни. И вот, когда барин отдал приказ найти восемь душ, коих не жалко, да готовить их к отъезду, пришёл тот поздним вечером к Косолаповым в избу. Знал, что ушел глава семейства в город и бояться его не стоит.

— Собирай старшую дочь в дорогу. Поедет в другое хозяйство, — скомандовал матушке Анны.

— Куда собирать? Как же это? Дитя малое?

— Малые в колыбели спят. А эта девка взрослая уже.

— Не отдам никуда! Не пущу!

— Отдашь, как миленькая. Барский указ. Вот так... И не попишешь ничего уж, — голос старосты смягчился. Он, переминаясь с ноги на ногу, больше уж не смотрел в глаза бедной бабы, которую пожалел будто. Всё же решения своего не изменил.

— Утром придём за Анной, — пробурчал и вышел вон, громко захлопнув за собой дверь.

Поднялся в избе рёв на всю округу и, будто крики родных услыхав, вернулся неожиданно батька раньше срока домой с подработки городской. Нашел своих девок зареванными и, узнав обо всем, схватился за топор.

— А я как чуял домой спешил, дела все побросал! Сволочь! Мордофиля поганая! Зарублю скотину!

Перепуганная Аня бросилась отцу в ноги:

— Нет, тятенька, нет! Я поеду, поеду. Я уже большая, правда. Я справлюсь.

Матушка тут же заголосила:

— Шо удумал? Хочешь нас всех со свету сжить? Ой, дурная голова, Господи помилуй. А я сейчас не смолчу! Хватит молчать, да ноги твои целовать.

— Захухря пучеглазая, уйди лучше! Ей-богу, не удержусь сегодня.

— А когда ты держался-то? Столько бед из-за тебя. Ты виноват, ты Аннушку сгубил! Так и знай.

— Да я ж тебя первую сейчас, — батька махнул топором по воздуху, — если будешь мне жилы рвать!

— А руби, черт паршивый! Давай, руби!

Аня, видя, что родители совсем не обращают на неё внимания, вдруг крикнула, да так громко, что голос чужим стал:

— Хватит! Я поеду. Сказала же, поеду! Не боюсь ничего, я сильная да здоровая. — батька с матушкой на миг замолчали, уставившись на дочь. И Аня, обрадованная тем, что наконец-то завладела словом, продолжила уже спокойно, но также уверенно:

— Будет время — вас приеду навестить... ещё и гостинцев привезу. Клянусь! У меня во какая чуйка. Прям как у тяти. Как скажу, так и будет.

Услыхав горячую речь сестры, Петенька трёх лет от роду, тут же перестал всхлипывать и размазывать сопли по лицу. Он тихонько сидел в углу, обхватив коленки руками.

— Готинсы-ы-ы, — прошептал Петя и, даже, невольно улыбнулся сквозь слезы. Резко вскочив на ноги, подбежал к матушке, осторожно дёрнул её за подол юбки, картаво затараторил:

— Маминька-а, а путяй нянька ехать.

То ли из-за печки, то ли из-под лавки вылезли пятилетние близняшки Авдотья и Ульянка, с лицами красными от слёз.

— Пущай поедет, не бранитесь только, — чуть ли не в один голос заныли они и, как брат, стали хвататься за подол мамкиной юбки.

— Ах вы несмышленыши! Вам сестру не жалко што ли?

— А чего меня жалеть? — Аня деловито откинула русую косу за спину, оглянулась на дверь, будто уже сейчас собралась идти со двора. — Не на смерть же отправляете, а на службу.

— Взрослая-таки. Авось не пропадёт, — раздался с печи голос старшего брата.

— Не пропаду. Вот вам крест, не пропаду. Тихомир правду глаголет.

Аня говорила бодро, чуть ли не весело, и сама никогда бы себе объяснить не смогла, откуда в тот момент у неё взялись на то силы. Вечером всё сжималось в груди от страха, а на ночь глядя готова была семью от гибели спасать, как героиня сказки какой. А ведь так оно и было. Не дай бог, батька зарубил бы старосту. Жутко даже помыслить о таком.

Ну а она, в конце концов, и правда сильная. Старшая — привычная к труду. Воистину, в тот момент чувствовала Аннушка всем сердцем, что выстоит назло всем свету.

Так оно и вышло. С гордо поднятой головой прощалась Аня на утро с родными. Жалеть себя не позволила. Проявила дюжее терпение и в дороге. Повезли восемь душ в соседний уезд в двух телегах: старых, скрипучих, аккурат под стать тем, кто в них сидел. Аннушка среди горе -путешественников самой молодой оказалась, а старше всех был дед Аким. Во рту у него, как у дитяти малого, только три зуба внизу торчали, слух подводил, да и зрения почти не осталось в затянутых пеленой глазах. Бабка Ефросинья и вовсе чуть не померла накануне, еле откачали. Теперь она стонала на каждом ухабе и вопрошала вслух Господа, почему он не дал уйти ей спокойно, отчего оставил мучиться на земле грешной? Остальные попутчики были не лучше. И весь долгий путь они или затягивали печальные песни, или плакались, или обсуждали болячки. А их на всех о-го-го сколько нашлось! Точно староста выполнил наказ барина: на славу отобрал тех, кого не жалко.

Только Аня выбивалась из этой честной компании и возрастом, и нравом. Сидела тихо, не роптала на судьбу и даже, страшно признаться, любовалась видами вокруг. То ехали они мимо полей бескрайних, чернеющих землёй вспаханной, то мимо леса высокого, в такой зайдешь и пропадешь на век, то колесили вдоль подлеска с берёзками стройными, качающимися на ветру. А птицы-то как пели! Весной воздух был наполнен по самый край и солнца лучи ласковые согревали, словно объятия матушки. На душе казалось спокойно от всего этого благолепия, и ясно чувствовала Аня Ангела-хранителя за спиной.

А может, оттого ещё она слёз не лила, что первый раз так далеко от дома путь держала, а сердце при этом по-детски открыто было у неё для приключений. И боязно, и интересно до дрожи в коленках. Чего же с ней на чужбине станется?

Чую нутром, всё хорошо будет. А чуйка у меня на диво верная. И своих навестить приду, как смогу. Авось не в тридевятое царство везут-то нас.

Ночь провели на постоялом дворе в сарае. Накормили всех жидкой похлебкой, для согрева притащили дырявые вонючие одеяла и пару овчин. Забылись все к полуночи, кроме Анны, которая никак не могла уснуть из-за храпа разномастного: и с присвистом, и с надрывом, и с улюлюканьем. Провалилась в сон только под утро и тут же из него была вынута грубыми окриками извозчиков. Пора пришла путь продолжать.