Варяг

Впрочем, город пока целёхонек, а занчит оставалась надежда, что время, в котором очутился Эрик, отстоит достаточно далеко от Батыева нашествия. Но и тут его ждало жестокое разочарование. Правда, выяснился сей безрадостный факт месяца этак через два. А до той поры Эрик то к одному, то к другому исподволь подступал с расспросами о событиях, происходивших в княжестве и окрест, надеясь таким путем прийти хоть к какой-то определенности. Увы. Нет, от разговора никто не уходил – случайные собеседники охотно рассказывали о приключившихся на их памяти катаклизмах: пожарах, морах, княжеских усобицах и прочем. Но самое большее, чего удалось добиться, – обрывочная информация типа: «О прошлом годе Клютома разлилась, так ить страсть, што творилось…», «Наскочили галичане. Савинки спалили чуть не дотла. Када? Да годов пять тому, кажись…» или «Давно уж, ищо при Мстиславе Святославиче, случился недород, каких дотоле не видывали. Сам-то я мальцом был, а матушка сказывала, едва не траву жрали…» Будь на месте Эрика специалист по истории Древней Руси, он бы и из таких незначительных деталей, возможно, и сделал бы какие-то выводы. Эрику же всё это ни о чем говорило, и он продолжал пребывать в неведении – даже с веком и то не мог толком определиться, не говоря уже о конкретной дате.

Не всё население города столь небрежно относилось к летоисчислению. Кое-кто, конечно же, был в курсе, к примеру, князь Иван Козельский и архиерей владыка Евсеевий. Почти наверняка к числу осведомлённых лиц принадлежал и воевода, но обращаться к кому-нибудь из них напрямую Эрик не решался, опасаясь спровоцировать всплеск подозрительности – с чего бы пришлому варягу такими очевидными вещами интересоваться? Чай, не с неба свалился, сам должон знать. И, как оказалось, интуитивно воздержавшись от проявления излишней любознательности, поступил совершенно правильно, потому что, даже получи он от кого-то из представителей власти ответ на свой вопрос, это только ещё больше всё запутало бы.

Текущая дата перестала быть для него загадкой совершенно случайно и без всяких усилий с его стороны. Только вот ясности от этого не прибавилось. Зато Эрик смог убедиться лишний раз, что знания – сила, и знаний в области истории ему катастрофически не хватает. Как-то за полдень, после трапезы, он задержался в опустевшей гридне, где никого, кроме Избора, больше не оставалось. Вошёл молодой дружинник и, приблизившись к воеводе, протянул свиток, пояснив кратко:

– От князя.

Судя по сломанной печати, сам князь с документом уже ознакомился и теперь прислал его воеводе, чтобы тот тоже прочёл послание. Избор взял пергамент и подошел к слюдяному оконцу. Развернув свиток и, отнеся его подальше от глаз, сощурился, силясь прочесть. Вот ведь, усмехнулся Эрик, сколько себя помню, только и слышу, что все проблемы со зрением от телевизора да от компьютера. Фигушки, господа офтальмологи. Здесь ни того, ни другого, а пресбиопия, голубушка, тоже процветает.

Помучившись какое-то время, воевода в раздражении бросил чтение.

– Не разберу впотьмах – очи будто запорошило. Эх, годы, годы… – посетовал он и, обернувшись к Эрику, спросил: – Грамоте разумеешь ли, варяг?

Тот неопределённо пожал плечами. Воевода, сочтя это утвердительным ответом, протянул ему свиток и ткнул пальцем чуть ниже середины грамоты.

– Отсель дочти.

Не так-то это оказалось легко. Хотя, если не зацикливаться на регулярно попадающихся на глаза «ятях», «ижицах», «фитах» и «ерах», с которыми Эрику доводилось как-то уже сталкиваться при ознакомлении с оригинальными текстами трудов по химии Михаила Васильевича Ломоносова, то вроде бы и ничего сложного. Обычная кириллица. А вот старорусские словеса и фразеологизмы – это что-то. Запинаясь и спотыкаясь о незнакомые или малопонятные термины, Эрик всё же прочёл документ. Не сказать, что всё из написанного он понял, да, признаться, особо и не вникал. Послание заканчивалось неким подобием нравоучения, за которым следовали подпись отправителя письма и… дата написания.

– …Прежними грехами тех, кто житие свое исправил, корить не подобает, ибо не смотри, кто кем был. Смотреть надобно, каков он ныне есть. Преосвященный Порфирий Черниговский. Писано в лето 6744 года от Сотворения мира… – закончил Эрик и замолк в растерянности.

Впрочем, в растерянности – ещё мягко сказано. Шесть тысяч семьсот сорок четвёртый?! – не зная, что и думать, потерянно повторил он про себя, такую вожделенную и долгожданную, но по-прежнему не ставшую удобопонятной, заветную дату. А, по-нашему летоисчислению, это какой?

В его думы ворвался гневный голос воеводы:

– Ай же, Акинфий! Змей! Тать злокозненный! – возмущенно изрёк он, едва дослушав до конца. – Челобитчиком сам не посмел бысть – ведает собака, все одно князь не помилует. В Чернигов сбег, да там Порфирия улестил вступиться. Видать, с прибытку посулил злата на церкву. Тот и расстарался – Евсевию отписал. А Владыка, понятно, до князя донёс. Ан нет же. Не быть по ево.

Из того, что Эрик успел прочесть, ему отчасти ясно стало, о чем речь. Преосвященный Порфирий – большая шишка в церковной иерархии Черниговского княжества, в состав которого входит и Козельск, – ходатайствовал пред здешним владыкой Евсевием, формально ему подчиненным, о церковном прощении некого Акинфия, который, спасаясь от гнева Козельского князя, удрал в Чернигов. Дескать, оступился человек, так ведь уж покаялся. Мол, задача духовных пастырей в том и состоит, чтоб заблудших наставлять на путь истинный, давая им возможность спасти свою бессмертную душу, и так далее. При этом настойчиво намекал, что Евсевию хорошо бы выхлопотать Акинфию прощение у князя Козельского Ивана за дела Акинфиевы мирские.

У воеводы на сей счет было диаметрально противоположное мнение. Тут же, не сходя с места, не вдаваясь, впрочем, в детали, он поведал Эрику, что Акинфий тот до недавней поры был тиуном. Оказался нечист на руку – позарился на княжескую казну. Крал не то чтобы помногу, но регулярно и не один год. Когда покража обнаружилась, назначено было следствие. Воевода, он же, можно сказать, полицмейстер, провел его по всем правилам и злоумышленника изобличил. Тот дожидаться уготованной ему участи не стал – от греха подальше подался в бега. И, как следует из пипсьма, нашёл покровителя в Чернигове…

– Попадись ён мне, в порубе сгною! – под занавес своего повествования грозно пообещал Избор.

От рассказа воеводы об Акинфии повеяло до боли знакомыми проблемами. Сколько столетий минуло, а ничегошеньки не изменилось: казнокрадство, коррупция. Промелькнула мысль: а не тот ли это самый тиун, которого поминал Козьма, сидя в порубе? Хотя, какая разница, тот, другой ли? – отмахнулся Эрик от внезапно возникшего предположения, возвращаясь к своей покуда так и не разрешенной проблеме. Мне бы с этой треклятой датой разобраться. Вот только как? Разве что, на чудо уповать и ждать, что всё разрешится само собой?

В конечном счете, так и оно вышло…

Издавна бытует мнение, что индивидуальности и самостоятельности армия не приемлет. Александр Македонский, а за ним и римляне, которые были не из последных в ряду великих завоевателей, и много кто ещё после них на практике доказали, что для побед в войнах требуется не сборище ярких личностей, а сплоченная безликая масса, приученная действовать сообща в строгом соответствии с уставом и приказом. С той поры предел мечтаний любого полководца – войско, состоящее из дуболомов, наподобие тех, что сделал Урфин Джус. С одной небольшой поправкой: они не должны быть такими безмозглыми имбецилами, как в сказке Волкова. А в остальном, чем не идеальные солдаты? Чувство страха отсутствует, равно как и эмоции вообще. Дисциплина железная. Добиться нужного уровня боевой слаженности подобного воинского коллектива значительно проще. Чего, спрашивается, ещё желать командиру?

На практике же всё несколько сложнее – как ты ни навязывай молодым, жадным до почестей и славы самцам тотальную усредниловку, ни фига из этого не выйдет. Кто-нибудь обязательно постарается высунуться, норовя выделиться из толпы, стремясь доказать, что он круче прочих. И отчасти это даже неплохо, потому что всеобщая покорная серость едва ли способна породить гения. Откуда тогда, скажите на милость, взяться новым Бонапартам и Суворовым? Конечно, не всякий выскочка со временем непременно выбьется в стратеги, но без возмутителей спокойствия нигде и никогда не обходилось. Вот и в Козельске – не гляди, что городок с пятак, а вся дружина две сотни гридей – нашлись горячие головы, которые самую малость поднаторев в воинском деле, возомнили себя мастерами экстра-класса и вознамерились заявить о себе во всеуслышание.

Как справедливо подметил Сталин в своей статье «Головокружение от успехов», дух самомнения и зазнайства пьянит людей, они теряют чувство меры, они переоценивают свои силы и недооценивают силы противника. Хотя речь в той статье шла о колхозном строительстве, но основные её положения, как оказались, применимы практически к любой ситуации. Нельзя также не признать, что наиболее действенным и едва ли не единственным лекарством от подобного головокружения является жесткое возвращение из заоблачных высот на грешную землю. Причем, чем жёстче будет посадка, тем лучше. Иначе говоря, полезно ткнуть зарвавшихся, чёрт-те что о себе возомнивших товарищей мордой в грязь, дабы смирить их гордыню и доходчиво объяснить, что для достижения высот мастерства им нужно ещё учиться, учиться и учиться. Впрочем, это уже ленинский завет.