Вайсштальберг

Подкрепившись съестным из рюкзака, я отправился исследовать В. В свой первый день я так и не добрался до башни, находящейся посередине восточного крыла здания, о которой говорил Ксенофонт Адрианович и собрался туда сейчас. Путь был не долог. Внутри вдоль башни поднималась вверх широкая лестница с окнами почему-то разными - большими и маленькими, узкими и широкими, квадратными, прямоугольными и даже круглыми, не похожими друг на друга. На каждом этаже в том месте, где в современных домах лифт, находились одинаковые по размеру небольшие комнаты без окон с одинаковыми рассохшимися древними дверьми с медными ручками. Я открыл дверь башенной комнаты на первом этаже Вайсштальберга.

– Ты из 'Революционных бригад'?

– спросил меня полный мужчина средних лет в песочного цвета униформе, с усами и причёской как у Грудинина.

– Нет, вы ошибаетесь, - ответил я.

– Ты из 'Революционных бригад'!
– повторил мужчина, но уже не вопросительно, а обвиняюще, словно констатируя доказанный факт моего чудовищного преступления.

– Послушайте, я даже не знаю, что такое эти ваши 'Революционные бригады'. Я иностранец и впервые в вашей стране. У меня нет здесь ни друзей, ни знакомых. И я совсем не в курсе ваших политических проблем.

Мужчина схватил правой рукой толстенную бейсбольную биту и ударил меня по плечу. В голове полыхнули языки белой боли. Рука обвисла будто мёртвая.

– Что вы делаете? За что? Вы не имеете права!
– словно во сне раздались мои беспомощные выкрики. Появились другие мужчины в песочной форме, число их менялось, и я не успевал уследить за всеми. Удары сыпались на меня со всех сторон. Следователи военной полиции пили ром прямо из горлышек бутылок и курили сигары, стоя передо мной, уговаривали меня признать членство в бригадах, обещая минимальное наказание в виде высылки и конфискации имущества, стыдили меня, что не признаю свои взгляды перед лицом противника, угрожали сгноить в тропических тюрьмах страны.

– 'Это даже не здание, хижина в лесу, где живёт полицейский смотритель и несколько ям в земле, прикрытых решётками. Люди там умирают за два-три месяца от истощения, нервного шока и ядовитых насекомых, непрерывно падающих в яму, иногда захлёбываются водой, когда идут сильные дожди'.

Они жаловались на плохую зарплату и растолстевших жён, на детей вечно рвущих одежду и приносящих из школы только плохие отметки, что неизбежно 'приведёт их в банду', иногда пытались рассказывать совершенно не смешные латиноамериканские анекдоты про европейцев, но прежде всего - били, били, били. Я превратился то ли в боксёрскую грушу, то ли в макивару, потерял представления о времени, но обрёл вечную боль, то затихающую от усталости, то вспыхивающую подобно сверхновой звезде от очередных ударов.

Надо ли объяснять, почему я всё-таки согласился с обвинителями-мучителями и подписал показания? Мне казалось, будто когда дело перейдёт в высшие инстанции я всегда смогу их дезавуировать и объяснить пытками следователей. Так думают, попадая в руки палачей наивные новички, не знающие, что с того момента, как они поставили подпись под показаниями, их судьба бесповоротно решена. И я просто устал от боли. Высылка представлялась не таким и плохим исходом происходящего. Но всё сложилось иначе.

Через некоторое время в кабинете появился новый офицер в форме цвета песка. Он принёс десять больших фотографий с лицами абсолютно незнакомых мне людей.

– Если ты из 'Революционных бригад', то должен подтвердить их членство, - сказал следователь.

– Но я с ними не знаком!

– Это опасные террористы, руководители подполья, убившие прокурора провинции и обстрелявшие полицейский участок из гранатомёта. Найдены десятки обезглавленных трупов, как мы предполагаем тех, кого они заподозрили в измене. Когда они узнают, что ты дал показания против бригад и безоговорочно признался в членстве, они и тебе отрубят голову. Твой единственный шанс выжить - сделать так, чтобы они были осуждены и уже никогда не вышли на свободу. А если откажешься подписывать, то по антитеррористическому закону суд приговорит тебя к пожизненному заключению!

– И далее последовала серия новых ударов, по силе которых я понял, что скоро перестану жить, если экзекуция продолжится.

– Подписывай! Немедленно подписывай!
– кричал мне в лицо, прикованному к железному стулу, привинченному к полу, человек с грубыми чертами лица, словно высеченным резцом из камня.

И мысли у меня в этот момент были сплошь депрессивные, пораженческие, а задуматься над чем-либо всерьёз, глубоко, не было времени. Общий эмоциональный настрой выражал подавленное состояние, состояние холодного слепого червя ползущего сквозь почву, а для следователей я и был таким червём, только вытащенным на свет для пыток и скованным в наручники.

– Подписывай, если не хочешь, чтобы твой труп уже сегодня поедали в джунглях грифы и крысы!

– Подписывай, если мечтаешь как можно скорее умереть!

– Подписывай, если не хочешь, чтобы я сломал твою голову прямо сейчас!

– Подписывай! Подписывай! Подписывай!

Всё толкало к одному единственному решению и, тем не менее, кое-что меня останавливало. Я не знал этих людей и ничего о них и потому не исключал и их невиновности в инкриминируемых чудовищных преступлениях. К тому же я уже совсем не верил следователям, их обещаниям и посулам, подозревая, что могу оказаться в яме для трупов сразу после того как подпишу нужные им показания.
– 'Мою смерть спишут на террористов', - думалось мне.
– 'И никто никогда не узнает, что здесь на самом деле произошло'.

Сложные решения порой принимаются очень легко, а простейшие напротив тяжко. Алгоритмы, заставляющие живые существа поступать тем или иным образом иногда дают сбой, причём в простейших процессах и всю систему начинает люто лихорадить и всё мироздание сотрясается от конвульсий, обращаются в пыль и базисы и надстройки мышления.

Я вышел из комнаты на первом этаже башни на полусогнутых дрожащих ногах. Это испытание оказалось не из лёгких, и я свернул в первый закуток с жилой комнатой, вошёл в неё и лёг на кровать. Мне требовался отдых для восстановления сил.

3 Алеф Борхеса

Во сне я шёл по Тверской, направляясь в сторону Красной площади, и около меня остановилась советская копейка в хорошем тюнинге, а за рулём сидел Владимир Вольфович Жириновский в белой рубашке, серых подтяжках, парусиновых брюках и очках.

– Давай, поехали!
– махнул он мне рукой, открывая дверь, и я, приняв приглашение, залез в произведение советского автопрома.

В дороге Жириновский экспрессивно говорил о предателях-депутатах, о том, какие диверсии проводит против ЛДПР власть, рассказывал анекдоты, в общем, был общительным и дружелюбным рубахой-парнем, что, как оказалось, он умеет не хуже, чем затевать всякие драки и публичные конфликты. То ли политический клоун и выдающийся артист разговорного жанра, продолжающий традиции Райкина, Жванецкого и Петросяна, то ли крайне проницательный ветеран политики, умудрённый опытом и философской мудростью, словно трёхсотлетняя змея.

Мы ехали быстро. Москва была удивительно пуста, была той, которой я и не знаю Москвой 80-х, 70-х, просторной, свежей, ещё местами старопатриархальной, питающей корни 19 века, когда её вновь отстроили после наполеоновского нашествия. Автомобилей было очень мало, и мы промчали весь город насквозь и выехали на шоссе в Петербург. Жириновский лихо рулил, с неподражаемыми семитскими интонациями ругался на других водителей, шутил и балагурил, пока вдруг не переменился в лице, став озабоченным и резко прибавил газу.