Вчера

– Не знаю, наверное, механиком, - ответил я, любуясь Мишей. Глаза его горели, лицо бледнело.

– Ну, механик, пойдем к Лидии, она, кажется, на реке.

К крыльцу подъехал верхом на поджаром рыжем жеребце Кронид Титыч в своей обшарпанной: кожаной куртке, в плоской, блином, кепке. Спешившись и привязав к перилам коня, он плетью сбил пыль с сапог, впрнщурку посмотрел на нас умными сердитыми глазами.

– Ручьев, когда придешь жить ко мне? Не торопись с ответом, все равно придешь, - сказал Кронид самоуверенно. И тут же с плутоватой почтительностью к Мише: - Погуляй до страды, а там за дело. У меня не заскучаете.

Ха-ха-ха!

И он ушел в дом, тяжко топая по ступенькам толстыми ногами.

– Знаешь его?
– спросил меня Миша.

– Знаю малость.

– Сила! Уговаривает меня жениться на его племяннице и отдает в приданое все хозяйство. Советует вступить в комсомол. Может быть, я и не пойду на сцену.

Лиду нашли на берегу - сидела с удочкой, но больше глядела в книгу, чем на поплавок.

– Позову ее на лодку, и мы с тобой квиты, - сказал Миша.
– Не понимаю, что хорошего нашел в ней? У нее хилая шея и кривые ноги.

– Она умная и добрая.

Я сел за весла, зная заранее, что Миша не уступит руля. На средней банке, обхватив руками колени, сидела Лида в голубом платье. Косынка обтягивала ее голову, четко окаймляла тонкое темнобровое лицо. Лпда все время говорила со мной, почти не глядя на Мишу.

– Лпда, ты знаешь: Андрюшка считает тебя сказочной царевной, - сказал Мнша, пересаживаясь с боку на бок, креня лодку.
– Он часто видит тебя во сне.

– Не вертись!
– бросил я, налегая на весла.

– Лида, - не унимался Миша, - посмотри: ведь здорово Андрюшка похож на девочку, а?

Лида ласково, примиряюще улыбнулась.

– Вы повздорили, что ли, ребята?

– Нет, ты посмотри, Лнда, у него и нос девичий, и голова кудрявая, как у девочки.

– Слышишь, герои, давай прыгнем в речку и поплывем к берегу, а?

– Андрей, не дури!
– встревожилась Лида.

Миша успокоил ее:

– Перед тобой форсит. Не умеет плавать. Ои только фантазировать может... воображала!

– Я доплыву, а ты, кривляка, сразу пойдешь на дно.

– Ручьев не переваривает меня. Между прочим, из-за тебя, Лида.

– Дежнев, ты обманщик! Говорю прп ней и отвечаю за своп слова.

– Ну, уж разошелся. Греби к берегу, а то, чего доброго, сдуру-то махнешь в речку. Ведь ты же ненормальный...

Между нами завязалась борьба: Миша норовил рулем повернуть к берегу, я гнал веслами лодку на быстрое стремя.

Лиду, видно, потешало это единоборство влюбленных в нее дурачков.

– Знаешь, Лида, этот упрямый кудрявый барашек хвастался, что его отец...

– Если еще слово сбрешешь, я смажу тебя веслом!
– Однако я опустил весла, встал на нос лодки.

– Не вздумай прыгать, Ручьев, - сказала Лида.

– Форсит он.

– Умненькие, катайтесь, - сказал я и прыгнул в речку вниз головой...

Вытащил меня полуживого Семен Игнатов, купавший лошадей в речке. Я забился в кусты, чтобы не видели товарищи, как рвало меня кровью. До барака едва дошел, так кружило голову.

Переступив порог комнаты, я оторопел: Настя сидела на лавке, а Миша говорил что-то испуганным голосом.

Увидев меня, замолк.

– Говори, Мишка, ты честный парень, а не как этот мерзавец, - сказала Настя, комкая в руках полотенце.

– Говорю правду: Андрюшка хотел утопиться...

– Почему хотел утопиться?
– голос Насти зазвенел.

– А тебе что за дело? Прыгнул - и все.

– Из-за девчонки он прыгнул.

– Предатель, - бросил я вдогонку своему товарищу.

Настя захлопнула двери, бурно дыша. Видно, закипели в ней и давняя досада на меня за мою "непонятную ей душу", и боль только что пережитого страха за мою жизнь. Она сшибла меня с ног и ударила сломанным удилищем. Я запищал беспомощно, и писк этот еще сильнее разжег ее бешенство. Она била обломком удилища по моей спине, громко проклиная свою пропащую жизнь.

Спрятав голову в колени, я сжался в комок...

Но вот Алдоня распахнул дверь, повис на руке Насти.

– Пусти, убью!
– рычала она.
– И себя убью! Нельзя с вами жить, Христосики окаянные!

Старик оттолкнул ее плечом, помог мне подняться. Перед окном он задрал мою рубаху на спине.

– Ужасть... За что она тебя, милай?

– Сама она не знает. С горя, наверно.

– Зверь-девка, иди, ужаснись на свое палачество.

Настя сидела на лавке, уронив голову на блюдо своих ладоней. Плечи ее вздрагивали.

– Не виновата она, - сказал я.
– Все мы виноваты...

– Виноваты?
– спросила Настя, вскидывая голову.
– Все вы виноваты? А я не виновата! Живите одни, кайтесь, как грешники в аду, а я поищу другой жизни. Зачем только связалась с такими телятами?! Один от книжки глаз не отрывает, другой бормочет, как святой дурачок. А люди кругом живут для себя. Смеются над вами.

Настя вытряхнула из тюфяка солому, поклала в него свое добро.

– Простите меня, - сказала она.

– Иди, иди, - ответил Алдоня.

Настя ушла к Семену Игнатову.

7

На другой день к нам поселился новый жилец: высокий, сутуловатый, в красноармейской гимнастерке и красноармейском шлеме. Все добро его состояло из плетеной повои корзины да потрепанной шинели. Он был глуховат от контузии и, может быть, поэтому застенчив. Пористое лицо с толстой нижней губой в черных крапинках - както разорвалась гильза, порох впился в кожу лица. Было в облике этого крупного, очевидно, сильного человека чтото смирное и даже этакое вахлацкое, что ли. Большие, с махорочной зеленцой глаза с грустной виноватостью смотрели не таясь. И говорил он как-то странно:

– Вот. Здравствуйте, стало быть. Так иль нет, да?

Петров я, Иван Яковлевич.

Вернувшись с работы, я не узнал нашу комнату: старая дымившая печка сломана, вместо нее сложена маленькая с плитой. Иван Яковлевич обмазывал чело. Мы с дедом молча взялись выносить битый кирпич, мыть полы.

– По печному делу, значит?
– спросил за ужином Алдокпм.

– Чего? Печка-то без дров чего стоит? Не хитро сложить. А ведь ты, ковыль - белые кудри, наверно, комсомолец?
– обратился ко мне Петров с едва заметной усмешкой в глазах.