Вдова

Они стояли друг против друга, и Дарья укоризненно и сердито глядела дочери в лицо. Анюта опустила глаза, шагнула прочь, села у стола.

— Это мое дело, мама, — проговорила она упрямо, без всякого раскаяния. — Зачем ты вмешиваешься?

— Ваше дело беды творить, а мое расхлебывать?

— Ну, какая беда...

— Бросит тебя Костя, тогда узнаешь — какая. Ведь он хотел ребенка.

— А я не хочу! — вскинув голову, резко сказала Анюта. — Он поступит в институт, а я должна с пеленками возиться? Я тоже буду учиться.

Анюта говорила раздраженно и сидела в напряженной, неловкой позе, стиснув сплетенные пальцами руки и как-то набок отвернув голову. Дарье вдруг сделалось ее жаль.

— Да ведь ты радость свою загубила!

— Много ли ты от нас радости видела? — усмехнулась Анюта.

— Побольше б досталось, кабы были вы поумней...

Анюта встала, отошла к окну.

— К чему этот разговор, мама? Что сделано, то сделано.

— Да хоть впредь-то умней будь!

— Впредь умней буду, — кивнула Анюта, и Дарья уловила в ее голосе нехорошую насмешку.

— Вы вместе с Костей решали?

— Не ему нянчить, не ему и решать.

— Дорожила б ты таким мужиком, дочка...

— Давай-ка лучше поглядим, что нам этот мужик поесть приготовил, — примирительно проговорила Анюта и пошла в кухню.

«Ладно, — подумала Дарья, — может, и впрямь не в свое я дело мешаюсь. Пусть живут, как хотят».

Проведать Алену в больницу Дарья пошла вместе с ее сыном. Саня возмужал, раздался в плечах, стал почти таким же богатырем, каким был его отец. А глаза у Сани были от матери — большие, голубые, добрые.

— Боюсь я за маму, — озабоченно говорил Саня, склоняясь к Дарье. — Худая она стала и слабая.

Больницу в Серебровске выстроили новую, серое пятиэтажное здание с просторным двором. По краям пестрого газона белым бордюром цвела медунка, перебивая своим запахом долетавший из окон больницы запах лекарств. По двору гуляли больные в серых халатах, иные сидели на скамейках, беседуя с родными и жуя домашние гостинцы.

Алена не вставала с постели, Дарья с Саней прошли к ней в палату. Палата оказалась большая, на одиннадцать коек, и Дарья не сразу увидала Алену.

— Сюда, сюда, — позвал из угла знакомый слабый голос.

— Мама!

Саня, обойдя Дарью, первым приблизился к матери и, осторожно присев на край кровати, склонился ее поцеловать. Больничный халат был ему тесен, рукава с болтающимися вязочками далеко не доходили до кистей.

— Здравствуй, Дашенька, — сказала Алена. — Черная ты какая.

— Вчера с курорта. Ну, как ты? Лечат тебя?

— Нет, — вяло покачала головой Алена.— Все исследуют.

—Значит, скоро лечить начнут.

— Операцию хотят делать. Не поможет мне операция.

— Не говори так, мама, — прервал Алену сын. — Тебе давно надо было лечь в больницу, ты зря тянула.

— Сын какой у меня, а? — сказала Алена, глядя на Дарью оживившимися гордыми глазами. — И не верится, что когда-то его на руках носила.

— На отца похож сильно.

— Похож, — с ласковой улыбкой кивнула Алена.

— Я тебе южных гостинцев принесла, — сказала Дарья, выкладывая на тумбочку яблоки и виноград.

— Спасибо, Дашенька...

Алена вдруг словно забыла о своих гостях, глядела прямо перед собой в раскрытое окно отрешенным чужим взглядом. Верхушка молодой березки с тонкими, покачивающимися от слабого ветра ветками видна была в окно и синее небо с прозрачным тающим на глазах облачком.

Первые рабочие дни после отпуска казались Дарье продолжением отдыха. Она соскучилась по своему цеху, ей приятно было вновь ходить среди громадин-слонов и заботиться, чтоб в просторных их утробах правильно, без капризов шел процесс рождения каучука. Аппаратчицы и болтировщики с непривычным любопытством смотрели на Дарью, дивились ее загару.

— Небось, просолилась в море, Дарья Тимофеевна?

— Просолилась.

Подошла Шурка... Да нет, какая Шурка! Александра Николаевна. Отчаянная девчонка, работавшая с Дарьей в одной бригаде на восстановлении завода, не без пути брела по жизни. Десятилетку окончила вечернюю и заочный институт, работала начальником смены. С первым мужем не заладилось у нее, разошлись, но соломенной вдовой Шурка пробыла недолго. Нашла человека по себе, вышла замуж с двумя ребятами, и с новым, чтоб ему не обидно было, двоих родила. Ни работа, ни учеба, ни семейная жизнь, ни семейные неурядицы не измотали ее. По-прежнему крепкая, неутомимая, веселая была Шурка Лихачева, Александра Николаевна, инженер-химик.

— А, курортница вернулась, — разглядывая Дарью бойкими глазами и улыбаясь, сказала она. — Крутила там мужикам головы?

— Куда мне, — грустно усмехнулась Дарья. — В бабки пора.

— Такая бабка любого молодого уморит.

— Ты бы на курорте-то не заскучала, — сказала Дарья.

— Да я нигде не заскучаю.

Она взяла с Дарьиного стола график, и сразу сосредоточенным и строгим сделалось лицо женщины, брови чуть сдвинулись к переносью, и, глядя на ее плотно сомкнутые губы, трудно было поверить, что минуту назад сорвалась с них шутка.

— Что в третьем аппарате?

— Конденсат был. Отсасывала.

— От кого приняла смену?

— От Астаховой.

Александра Николаевна положила листок, направилась к аппарату. Снежный нарост на крышке, который образовался из-за недогляда аппаратчицы, уже испарился, процесс в аппарате входил в норму.

Люба Астахова, наголодавшись по семейным радостям, со всей нерастраченной страстью отдалась теперь заботам о муже. Она искала в магазинах и на рынке самые лучшие продукты и увлеченно готовила диетические блюда. Едва не всю взрослую жизнь Люба провела в общежитии, владея койкой да тумбочкой да еще — двумя деревянными вешалками в общем гардеробе. А теперь у нее была своя квартира, и она холила ее, истребляя каждую пылинку.

Однажды, недели две спустя после возвращения с курорта, войдя в цех, Дарья увидела, как Люба торопливо вскочила со своего стула у приборного щита и почти бегом рванулась ей навстречу.

— Даша, Борис Андреевич сына разыскал, — взволнованно проговорила она. — В Москве живет, фамилия у него другая.

Сын Мусатова! Стремительно крутнув назад невидимое колесо памяти, увидала Дарья разворошенную Маруськину квартиру, и самое ее — встрепанную, заплаканную, с огромным животом, в муках перекатывающуюся по кровати. А потом — крохотное, красное тельце орущего мальчика. Сколько же ему теперь? Двадцать... Нет, двадцать один год.