Вдова

Еще издали увидала Дарья в Анютином окне свет. Анюта не спала. Каждый день ложится за полночь. То над курсовым сидит, то свиданки устраивает.

Дарья одним махом одолела лестницу, на ходу доставая из кармана ключ. Рванула дверь и сразу увидала дочь.

Анюта стояла в дверях комнатки — услышав стук ключа в скважине, вышла встретить мать. Она была в незатейливом штапельном платьишке и в старых туфлях на босу ногу; пышные, немного вьющиеся, как у Дарьи, волосы, растрепались и облаком пушились надо лбом. Светлая улыбка тронула полные губы Анюты, а большие карие глаза ясно, открыто глядели на мать, и было в них что-то особенное, какая-то взрослая глубокая радость и теплота.

— Нюрка...

Дарья произнесла одно это слово и растерянно осеклась, замолчала, смутно поняв, что нельзя говорить с Анютой так, как собиралась она говорить. В первый раз почувствовала Дарья, что выросла Анюта, не девчонка, а девушка стояла сейчас перед ней, и была у этой девушки своя сложная внутренняя жизнь, в которую не дозволено грубо вторгаться далее матери.

— Что не спишь до сих пор? — спросила Дарья, расстегивая пальто.

— Курсовой не дает.

«Курсовой! — насмешливо подумала Дарья. — Знаю я, какой у тебя курсовой...»

— Пойду чай поставлю.

Анюта направилась к табурету, на котором стояла электроплитка, и Дарья проводила ее пристальным взглядом, словно отыскивая в ее фигуре какие-то новые приметы. Худенькая фигурка дочери показалась ей привычной, прежней, но в походке уловила Дарья какую-то особенную легкость, словно Анюте хотелось бежать или даже лететь на невидимых крыльях, и она лишь усилием воли заставляла себя идти играющим нетерпеливым шагом.

Дарья подошла к Галиной кроватке, на которой когда-то спал Митя. Девочка лежала на спине, закинув на подушку руки, рубашонка задралась до пояса, скомканное одеяло горбилось в ногах. Дарья одернула рубашку, поправила одеяло.

— Что ж не укрыла ее? — тихо спросила она, услыхав шаги Анюты.

— Я укрывала. Она раскидывается. Жарко... От Мити письмо.

— Распечатала?

— Распечатала. Ничего, все благополучно. Там оно, у меня.

Дарья прошла в Анютину клетушку. Курсовой проект был здесь хозяином и властелином. Лист ватмана с неоконченным чертежом белел на чертежной доске. Конспекты, учебники, справочники громоздились на столе и на подоконнике. Черная коробка готовальни пристроилась на самом краешке стола. Дарья отодвинула от края готовальню, чтоб не упала, и тут, возле чертежной доски, увидала голубой конверт с аккуратно срезанной кромкой.

Прежде чем вынуть письмо, Дарья по привычке внимательно оглядела конверт. Крупным невыработанным почерком накарябал Митя адрес, а внизу, под чертой, стояли цифры, обозначающие номер почтового ящика, как, бывало, на фронтовых треугольниках Василия. Этот конверт с цифрами внизу всегда вызывал в Дарье чувство горечи. Отец на фронте воевал, а этот вон куда угодил...

Письма Мити были похожи одно на другое, как похожи были и проходившие от письма до письма месяцы его жизни. «Живу все так же, обо мне не думайте. Работаю, а по вечерам читаю книги, есть у нас клуб, и два раза в месяц показывают кино...» Начало этого письма было такое же, как у других. Но на обратной стороне листка Митя сообщал, что хорошо работает и что подал прошение о помиловании, к которому начальник колонии обещал приложить положительную характеристику. У Дарьи туманом застлало глаза. Господи, хоть бы помиловали!

Пять лет минуло с тех пор, как Митю под конвоем увезли из Серебровска. Дарье казалось, что время летит стремительно, вон Галя-то растет — что тесто на свежих дрожжах, и Нюра — гляди — уж скоро техникум кончит. Но когда она думала о Мите, о его тесном, скупом на радости, суровом обиталище, время словно останавливалось, и каждый год представлялся бесконечным.

— Мама, чай вскипел, — сказала Анюта.

Дарья прямо глянула дочери в глаза, спросила просто и устало:

—С кем это ты сегодня по городу гуляла?

Анюта опустила длинные ресницы.

— С Костей Вяткиным. Мы с ним в одной группе учимся.

И опять почувствовала Дарья в дочери что-то новое, что-то такое, чего нет и не было в ней самой. Лицом похожа была Анюта на мать, а душою и мыслями — иная, иным временем взращенная, иной жизнью. Не повторением Дарьи была она, а словно бы продолжением, со своим характером, своими взглядами и своей неведомой пока судьбой.

***

Дарья вышла с завода усталая и сосредоточенная. В детсад за Галей было еще рано — прежде надо было завернуть в магазин за хлебом да макарон купить и пачку маргарина. У Дарьи в кармане лежала авоська, она сразу, как только приходила из магазина и вынимала продукты, опять клала авоську в карман, чтобы было в чем завтра принести покупки. Анюта много сидела за книгами и в магазин ходила редко, Дарья жалела отрывать ее от занятий и оберегала от хозяйственных хлопот.

Обычные дела, какими всегда приходилось заниматься после работы, ждали Дарью, и она не торопилась, инстинктивно выработав размеренность, сохраняющую силы. Этим размеренным, не быстрым и не медленным шагом, точно бы нехотя отрывая ноги от земли, шла Дарья среди других рабочих, никого, впрочем, не замечая вокруг себя и никем не интересуясь. Она миновала Дворец культуры и свернула в переулок к продуктовому магазину. И тут вдруг Дарье почудился откуда-то сзади Митин голос:

— Мама!

Дарья невольно оглянулась. По улице с завода шло много людей, сплошной густой поток, и кто-то среди этих людей голосом, похожим на Митин, окликнул свою мать. Дарья не стала доискиваться — кто, неторопливо двинулась своей дорогой.

Дробный тяжелый стук ботинок об асфальт послышался позади. И опять, громче и ближе, раздался похожий на Митин... нет, не похожий, а его, родной, Митин голос:

— Мама!

Дарья вздрогнула и невольным жестом прижала руки к груди, точно защищая сердце от слишком большой для него радости, такой большой, что от нее может сделаться больно.

— Мама... — в третий раз уже совсем рядом сказал Митя.

Дарья обернулась и увидела сына.

Первое, что поразило ее, был его рост. Митя был теперь выше матери, ей как-то никогда не приходило в голову, что сын может перерасти ее. Он стал мужчиной, ранние морщинки прочертили след в углах губ. «Какой он стал... незнакомый», — подумала Дарья, но тут же эта мысль затмилась другой, главной. «Сын вернулся. Мой сын вернулся!» — осознала Дарья, и все на свете потеряло для нее смысл в эту счастливую минуту, все, кроме Мити. Не стыдясь людей, совсем позабыв о них, она обняла Митю и прильнула щекой к его колючему пиджаку.

— Идем, мама! — звал Митя.

Но она стояла, крепко обняв сына, точно он мог исчезнуть, как только она разомкнет руки. Тогда он сам взял ее за руки и осторожным, но настойчивым движением отстранил от себя.

— Сын вернулся?

Женщина, спросившая об этом, работала в цехе конденсации. Дарья не знала ее имени, просто иногда встречала по пути на завод. Дарье было приятно, что женщина заметила ее радость.

— Вернулся, — глядя на женщину счастливыми влажными глазами, сказала она. — Вернулся...

Митя был чисто выбрит. Ее сын уже брился! Это вызвало у Дарьи новый прилив гордости. Серая рубашка была на нем и черный суконный костюм. Одна пуговица привлекла Дарьино внимание. Две пуговицы на пиджаке были, как положено, черные, а одна — синяя. В последний год перед войной, заторопившись на работу и не найдя черной пуговицы, Дарья пришила к пиджаку Василия синюю. И теперь...

— Это отца костюм? — почти сорвавшись на крик от охватившего ее волнения, спросила Дарья.

— Нюрка мне дала, — виновато проговорил Митя.