Вечеринка
Шрифт:
Руками прикрывает коленки и смотрит на меня большими светло-серыми глазами. И не поймешь по глазам - сердится ли она на меня или смущена моим внезапным появлением. Потом она скрестила на груди руки и прижала ладони к голым плечам, словно хотела скрыть их от моего взгляда.
"Что ты стоишь?
– говорит.
– Иди".
"Хорошо, - отвечаю, - пойду. Ты приезжая?"
"Тебе какое дело? С Байкала я!.."
А сама смотрит мне в глаза, и я не могу оторвать от них взгляда. И вдруг чувствую, что не вижу ничего, кроме ее глаз... Бывают у людей безжизненные глаза, а эти были наполнены таинственной напряженной жизнью. И так меня потянуло к жизни ее глаз, к их тайным радостям и печалям!.. Я шагнул к ней, она
Он вошел в раж, старый Прокоп. Никогда еще рядом с ним не собиралось столько людей, которых он понимал, которых любил каждого по-своему. Кому, как не им, доверить свою исповедь! И он рассказывал, а они слушали его с любопытством и удивлением.
– Каждый раз, ложась спать, я думал о ней в надежде, что она приснится мне. Нет, не снилась. Вот ведь какое обидное дело... Только один раз приснилась. Такой получился сон странный. С пирожками. Мне приснилось, что она идет по классу с подносом, а на подносе пирожки с капустой. И каждому достается пирожок. Все молча берут и едят. Когда же она подошла ко мне - на подносе ни одного пирожка. Не достался мне пирожок, и ей тоже. Вокруг все едят пирожки так аппетитно, а она стоит передо мной с пустым подносом. И как бы спрашивает: что делать? И глаза у нее виноватые: извините, уж так получилось - не хватило вам пирожка. Я как-то глупо улыбаюсь: мол, ничего страшного, обойдусь. А самому ужасно обидно. Так обидно, что к горлу подступает горечь. Вот-вот заплачу, как маленький. И заплакал. Я плачу, а все едят. Тогда она говорит: "Вы не плачьте, я вам испеку пирог. Большой и вкусный".
– "Не надо мне большого, мне бы маленький... пирожок. Мне сейчас надо, а потом будет поздно..."
После этого мне стало казаться, что она проникла в мою тайну. Знает об этом сне, участвовала в нем. И глаза у нее стали виноватыми: извините, уж так получилось.
Уж так получилось! Раньше я очень любил длинные дни, когда по часам вечер, а все вокруг залито светом. Теперь я стал любить ранние сумерки. Темные вечера были нашими друзьями: укрывали нас, когда мы шли вдвоем по скрипящим морозным улицам. Я и в темноте видел ее глаза, чувствовал их жизнь. И замечал, что она, эта жизнь, становится все радостней и труднее. Какое-то тревожное предчувствие появилось в ее глазах, но я старался не замечать его.
О чем мы говорили? Да о разных разностях. Я, например, рассказывал ей о странствующих голубях. Они водились в Северной Америке в прошлом веке. Летали не стаями, а целыми тучами. Их американцы уничтожали чем попало ружьями, палками, камнями. Целыми городами выходили на эту разбойную охоту. Лавочники, клерки, полицейские, поэты, изобретатели шестеренок все бежали и били, били, били... И дошло дело до того, что на земле не осталось ни одного странствующего голубя. Уничтожили целый вид! Помню, она очень жалела странствующих голубей. О любви мы никогда не говорили. Да нужно ли вообще говорить о любви? Разве говорят о том, что ходят по земле, дышат воздухом...
Прокоп опустил глаза. Умолк. Потом тихо, каким-то чужим голосом сказал:
– Однажды мы совершили ошибку: вышли из темной улочки на светлую. И там нас увидели вместе.
– Ай-яй-яй!
– вдруг выдохнула Фокина.
У нее это получилось помимо ее воли. Она даже сама испугалась своего "ай-яй-яй" и поспешно поднесла ко рту руку с салфеткой. Но Прокоп услышал. Повернулся к Фокиной всем корпусом. Даже слегка наклонился к ней.
– Правильно, Фокина! Верно, голубушка! Нельзя выходить на свет, если любовь. Но мы забылись. Потеряли голову. Всем парням и девкам разрешается ходить обнявшись. Нам нельзя было... И пошла молва по городам и весям: учитель Седов крутит любовь со своей ученицей!
И он засмеялся жестким смехом, похожим
на плач.– Что же было дальше?
– тихо прошептала Зиночка.
– Расскажите, Прокофий Андреевич, - стали просить остальные.
А Прокоп все хмурился, молчал.
– Я вам лучше про собак расскажу, - сказал он.
– Не надо про собак! Нам про любовь, - настаивал "химик", поводя озорными цыганскими глазами.
– Про собак, между прочим, тоже интересно, - вздохнул Прокоп, и в это мгновение со стороны окна донесся тонкий детский голосок:
– Про собак интересней!
Все оглянулись и увидели мальчишку. Не всего мальчишку, а круглую ушастую голову и подбородок, прижавшийся к подоконнику. Глаза мальчика были широко раскрыты, и в них горело яростное любопытство. Он наблюдал за происходящим в классе, и то, что видел и слышал, было таким необычным, что сковало его, как действие гипноза.
Зина поднялась со стула, сокрушенно воскликнула:
– Пряхин!
– И устремилась к окну.
Пряхин не шелохнулся.
– Ты что здесь делаешь?
– Смотрю.
– Не смотришь, а подсматриваешь, - сказала Зина.
– А подсматривать за взрослыми отвратительно.
– Отвратительно?
– переспросил мальчик, все еще не приходя в себя.
– Ты давно подсматриваешь?
– спросила Зина.
– С самого начала.
– С самого начала! Немедленно отправляйся домой. Тебе здесь нечего делать!
– Так интересно же, - пояснил мальчик.
– Что ты слышал?
– Как песни пели... слышал. А когда говорили, было плохо слышно. Но про собак я слыхал.
Мальчишке не хотелось уходить. Сейчас, глядя в окно школы, он сделал удивительное открытие. Оказывается, учителя могут петь, смеяться, есть винегрет - как все обычные люди. Но от этого они не упали в его глазах, напротив, приобрели новые любопытные качества и стали ближе.
К окну подошел "химик":
– Хочешь бутерброд?
– спросил он мальчика.
– Я сытый.
– Тогда давай отсюда. Одна нога здесь, другая дома. Понял?
– Понял, - ответил мальчик, но с места не тронулся.
Пришлось в дело вступиться Прокопу. Он подошел к окну и строго - он умел это делать - глянул на маленького нарушителя спокойствия.
– Ты знаешь, кто я?
– спросил он мальчика.
– Прокоп!
– выпалил первоклассник.
– Правильно. А тебя как звать?
– Я Шурик.
– Так говоришь - про собак интересней?
– Интересней.
– Расскажу... в другой раз. А теперь, брат, дуй отсюда. Договорились?
– Договорились!
Подбородок отклеился от подоконника. И мальчик растворился во тьме летней ночи.
– Мне нравится этот ушастый Шурик, - сказал Прокоп, тяжело опускаясь на стул.
– Я люблю, когда во взрослом можно разглядеть ребенка, а в ребенке просматривается взрослый. И никакой мути! Кстати, у кого учится этот Шурик?
– У Зиночки, - тихо сказала Анна Ивановна.
Зиночка молчала, не зная, краснеть ей за своего ученика или гордится им. И тут, словно отвечая ее мыслям, старый учитель сказал:
– Мы часто допускаем ошибку: воспитываем в детях себе подобных. А надо воспитывать их такими, какими мы сами мечтали стать, да вот не вышло... Надо, чтобы этот Шурик не стоял, понурив голову перед малиновой скатертью, как молодой Прокоп. А рванул бы ее на себя и крикнул бы в лицо судьи и подсудков: "Что вы из знамени скатерть сделали? Да еще чернильных пятен наставили!.." Сперва мне, как Галилею, говорили: "Отрекись!" Я твердил им: "А все-таки она вертится. Люблю!" Мне в ответ: "Не должна она вертеться. Не имеет права учитель влюбляться в ученицу. Если все учителя влюбятся в своих учениц..." Тогда я стал просить их: "Вы хоть ее пожалейте!" Ничего не пожалели черные монахи. "Мы, - говорят, - за тебя перед роно отвечать не будем!"