Вечерня

Потому что если это она была той женщиной, которая шантажировала отца Майкла на Пасху...

Или еще хуже, если это она состояла в интимной связи со священником...

Или, что совсем плохо, если это она занималась прелюбодеянием и шантажом в одно и то же время...

— Покажите нам сначала доступные, простые места, — попросил Хейз миссис Хеннесси.

* * *

Каждый раз, когда он начинал накачиваться алкоголем до ужина, ее охватывало недоброе предчувствие. В такие дни он шел из магазина прямо домой и тут же принимался пить. Было всего лишь начало седьмого, а он уже принял на грудь два огромных бокала джина со льдом и допивал третий, сидя в кухне у буфета рядом с мойкой. Перед ним стояла формочка для льда. Джин «Танкрей» — он пил только лучшее! «Танкрей» или «Бифитер». В этом доме дешевый джин не держат! Как-то он спросил, знает ли она, что джин настаивают на ягодах можжевельника? А известно ли ей, что эти ягоды ядовиты? Она не понимала, шутит он или нет. Иногда он говорил такое, чтобы нарочно запутать ее. В такие минуты он становился жестоким.

Она никогда не знала, были ли эти его пьяные... фортели, ну, вы сами знаете, как это называется... вызваны каким-то происшествием в магазине или они как-то связаны с календарем, с фазами Луны — как женские циклы. Она подозревала, что эти периоды помутнения рассудка имели какое-то сексуальное объяснение, что пьянство заменяет ему секс, заниматься которым он бросил еще тогда, когда впервые напился, и потом...

— Ты не согласна со мной? — спросил он.

— Я приготовила вкусный ужин, — робко проговорила она.

— И это значит, что тебе не по душе, так?

Он плеснул джина в невысокий толстостенный бокал поверх кубиков льда. Пальцы обвили стекло. Где-то вдали, на востоке послышался удар грома. Уже столько дней не выпадало ни капли дождя! Как его здесь заждались!

— Я задал тебе вопрос, Салли!

Она терялась в догадках: пьян он уже или нет. Обычно на это требовалось больше двух бокалов, как бы он их ни наливал. Ей очень не хотелось никаких скандалов. Но все равно, если он что-то задумал, тут уж порхай не порхай вокруг него, — предотвратить неизбежное она не в состоянии. Как будто кто-то нажимал кнопку внутри него, и тогда начинали крутиться и цепляться друг за друга все шестеренки, и ничем нельзя было остановить эту машину. Разве только сбежать! Удрать от машины! Далеко, далеко... Ей пришла в голову мысль, что, может, именно сейчас и надо все бросить, пока машина опять не раскрутилась.

— Салли?

— Да, Арт, — отозвалась она, и тут же до нее дошло, какую она совершила ошибку. Его имя — Артур, и он любил, когда его называли полным именем. Артур. Не Арт, не Арти. Имя Артур звучало величественно — Король Артур! А Арт или Арти — так зовут механиков в гараже! — Прости! — поправилась она.

— Ты до сих пор не ответила на мой вопрос! — ярился он.

Слава Богу. Он не придрался к тому, что она назвала его Арт, а не Артур. Может, в конце концов, все не так плохо! Может, сегодня вечером машина просто остановится до...

— Ты слышала мой вопрос, Салли?

— Прошу прощения, Артур...

Подчеркивая, что на этот раз она назвала его Артуром.

— ...Какой вопрос?

— Тебе не нравится мое пьянство?

— Ничего страшного, если ты делаешь это в меру. Я приготовила вкусный ужин, Артур...

— Что же за вкусный ужин ты нам сегодня приготовила? — насмешливо спросил он и, поднеся бокал к губам, осушил его.

За окном сверкали молнии, сопровождавшиеся раскатами грома.

— Жареный лосось, — быстро ответила она, — со свежим аспарагусом, который я купила у корейцев.

— Ненавижу аспарагус, — сказал он.

— А мне казалось, ты его любишь. Я думала, что ты ненавидишь брокколи.

— Я ненавижу аспарагус. И брокколи! — Он снова подошел к буфету, взял с подноса два кубика льда и бросил их в бокал. Она надеялась, что он больше не будет пить.

Он выпил еще одну порцию джина.

— Ты готовишь аспарагус, и брокколи, и цветную капусту, и все другие засранные овощи, которые я ненавижу, — сказал он, — брюссельскую капусту...

— Я думала, ты любишь...

— ...белокочанную и все это, — сказал он, поднеся бокал ко рту. — Человек дожил до сорока девяти лет, вот уже двадцать пять лет женат на одной и той же бабе, и, кажется, ей пора бы знать, что он любит, а что — не любит! Но нет, это жирной Салли не по уму...

Это оскорбление: «жирная Салли» — всегда ранило ее.

Он и сегодня собирался ее мучить!

— ...жирная Салли по-прежнему потешается над ним, готовит все, что ни взбредет в ее трепаную голову, не думая о том, что ее муж мог...

— Я долго думала...

— Заткнись! — рявкнул он.

«Мне надо уйти! — решила она. — В прошлый раз я слишком долго не осмеливалась и дождалась, пока не грянула буря, а потом было уже поздно. Пусть превратится в угли этот ужин, — подумала она, — наплевать, если в плите даже вспыхнет пожар, мне надо уйти! Прямо сейчас!»

Но она все колебалась.

Давая ему время на размышление.

Потому что в тот последний раз, когда она убежала к отцу Майклу, чтобы рассказать ему о том, что произошло, ей показалось, будто в доме стало чуть-чуть лучше. Это было... почти два месяца назад, в начале апреля, незадолго до Пасхи, как раз после того, как он написал это ужасное письмо. А ведь она просила его не писать, она предупреждала, что он выставит себя на посмешище перед всем приходом, но он заставил ее перепечатать письмо дома, а потом отнес в банк, чтобы сделать ксерокопии, неизвестно, сколько их ему понадобилось; говорил, что он возмущен тем, как священник превращает церковь в финансовую контору, это его точные слова. И, конечно, прихожане решили, что он — глупец, раз пишет такие дурацкие письма, а в следующее воскресенье отец Майкл прочел еще одну проповедь о деньгах, упомянув о письме, которое он получил, — письме, написанном Артуром... да, правильно, это было ровно за неделю до Пасхи, во второе воскресенье апреля. И он в ту ночь напился. А на следующее утро она побежала к отцу Майклу с опухшими глазами и разбитой губой...

— У тебя очень плохая привычка, Салли, прерывать меня, — сердился он.

— О, я знаю, — тихо сказала она, все еще давая ему возможность развеять сомнения, все еще надеясь, что ее посещение священника изменило ситуацию в доме. Теперь Артуру известно, что кто-то еще в курсе того, что происходит в доме...

Но священник уже мертв.

Кто-то убил священника.

— ...даже когда я была еще девочкой, — оправдывалась она дрожащим голосом, — я обычно...

И осеклась.

«Опять прерываю! — подумала она. — Вот так все время!» Он стоял у буфета, добавляя льда в бокал. Она уже потеряла счет выпитым им порциям. За окном бушевали молнии под аккомпанемент грома, а затем в порывах дикого ветра хлынул дождь широкими полосами. Он все еще стоял, захмелевший, у буфета, держась за ручку формочки для льда. Формочка делилась с помощью ручки-рычага на маленькие симметричные ячейки и была уже пуста. Кончились ледяные кубики. А дождь за окном лил как из ведра.

— Мисс Зафтиг, — ухмыльнулся он, — кажется, так тебя называл твой маленький еврейчик?

— Да, он считал меня «zaftig», — сказала она, — но никогда не называл меня мисс Зафтиг.

«Не противоречь ему! — подумала она. — Соглашайся со всем, что он говорит!»

— Маленькая мисс Зафтиг побежала к этому трахнутому священнику.

— Прошу, если б ты не...

— Стирать свое грязное белье на людях!

— Оно не было бы грязным...

— Потащила наше грязное белье в церковь и копалась в нем перед священником!

— В следующий раз не...

Он ударил ее наотмашь. Все еще держа в руке формочку для льда на 12 кубиков, он ударил этой формочкой ее по лицу, правда, только поцарапав щеку, потому что это все-таки неэффективное оружие — алюминий; вряд ли вообще можно назвать его оружием.

А вот бутылка с джином — совсем другое дело!

Бутылка была зеленого цвета, прочная, а на ней — маленькая красная печать, удостоверяющая, что это — натуральный продукт, «Танкрей», отличная штука! Швырнув на пол решетку от формочки, он схватил бутылку за горлышко, рванул ее с буфета и завел назад, как это делают теннисисты при ударе справа: вместо ракетки — бутылка, а мяч летит на уровне плеча, размах! Глаза следят за мячом, а на высоте плеча — как раз ее голова!