Ведьмин столб

Голос в трубке уже испуган:

– А что случилось?

– Делайте, что вам говорят. Потом объясню. Трубку не вешайте. Жду.

Стон не возвращался к телефону долго, минут пять или десять. Я жду. И наконец слышу встревоженное и недоуменное:

– Ничего не понимаю…

– Поймете. Камни потускнели?

– Совершенно. Как бутылочное стекло.

– И в темноте уже не горят?

– Ни искорки.

– Лопнули ваши миллионы, Стон.

Тяжелое дыхание в трубке и робкий, умоляющий голос:

– Может, вы объясните мне, что случилось?

Я объясняю. Говорю об исследованиях Вернера. О том, что это вообще не алмазы, и не бриллианты, и даже не камни вообще, а живые организмы, элементы своеобразной кристаллоорганики. Сравниваю их, чтобы ему легче было понять, с коралловыми полипами, создающими атоллы и целые острова. Поясняю, что алмазный кокон, где мы побывали, и есть что-то вроде такого острова, созданного классом особых кристаллических существ. О разуме я молчу: все равно не поймет да и понимать ему незачем.

– Кто вам разрешил эти исследования?

– Я и не спрашивал ни у кого разрешения. Просто еще в коконе заподозрил, что они живые.

– Сколько камней вы дали этому профессору?

– Три или четыре, не больше.

В трубке уже ничем не сдерживаемый гневный настрой:

– К моим камням никто не прикасался. Никто. Так почему же они потускнели?

– Потому что потускнели все камни, – терпеливо поясняю я,

– все, какие были вынесены с россыпи и где бы они ни находились сейчас – у вас или у ваших компаньонов, в магазинах или у покупателей. Словом, все. Вам понятно? Все.

– Не понятно.

– Поскольку это не алмазы, а частицы живой кристаллической структуры, – опять терпеливо разжевываю я, – жизнь их, а следовательно, и блеск, и свечение, и бриллиантовая яркость развивались в привычной им среде, с иным химическим составом воздуха, без угарных примесей, вредных газов, даже солнечной радиации, – в среде, где ничто не горит и не тлеет, не гниет и не разлагается. Попав в нашу, уже достаточно отравленную атмосферу они просто не смогли жить.

– Почему же они скончались одновременно? Может быть, вынесенные позже еще живут?

– Не думаю.

Мысль Стона делает неожиданный скачок:

– Мои жили почти три месяца. Если сейчас вынести оттуда побольше новых, мы даже при снижении цен проглотим весь ювелирный рынок.

– Не выйдет, – говорю я спокойно.

– Почему?

– Сезам захлопнулся.

– Какой Сезам?

– Вход в гиперпространство у «ведьмина столба» на шоссе.

– Он всегда закрывается и открывается. Зависит от погоды и времени дня.

– Теперь уже не откроется.

– Вы так уверены?

– Я лично пытался пройти сегодня. Не вышло. Вход захлопнулся у меня под носом. Даже столб вывернуло.

– Из земли?

– Нет, в земле. Скрутило, как жгут. Страшная месть леймонтских ведьм, господин Стон.

Молчание в трубке, и новый поворот разговора.

– Вы действительно своевременно разбудили меня, Янг. Надо думать о будущем. Возможно, вам придется выступить в суде.

– В каком суде? – не понял я.

– Меня могут обвинить в торговле фальшивыми бриллиантами. В мошеннической продаже их за настоящие. Возможны любые осложнения.

– Я скажу правду.

– Интересно, как будет воспринята в суде ваша правда о дырке в пространстве.

– А ваша?

– Я еще не обдумал план защиты. Когда вы мне понадобитесь, я пришлю своего адвоката.

Разговор поверг меня в убийственное уныние. О суде я действительно не подумал. Я представил себе свой рассказ о гиперпространстве, о живых алмазных струк' турах, отчеты в газетах о новом Мюнхгаузене и хохот в зале, когда за меня как следует возьмутся прокурор и судья. Перспектива не из приятных, конечно, но ведь рассказать что-то придется. Не из Южной же Африки Гвоздь вынес свой чемодан и не искусственные бриллианты перебирали мы с Эттой в «бунгало» Чосича. А что расскажет Вернер о своих микросрезах, которые теперь на экспертизу даже представлять неудобно? Микросрезы с пивной бутылки – вот что объявит эксперт, сдерживая улыбку. А улыбаться-то нечему. Роль соучастников грандиозного мошенничества нам с лихвой обеспечена.

В таком состоянии ума меня и застал новый звонок:

– Физик?

– Я,– подтвердил я, уже зная, кто говорит.

– Ты напугал Стона, а Стон – тебя. Но, в общем, не три глаз – слезы не помогут. Мои камешки тоже сдохли.

– Я же говорил, что они живые.

– Профессор доказал?

– Конечно.

– А что конкретно?

– Не поймешь.

– Ну все-таки.

– Хотя бы то, что иная жизнь может возникнуть и на совершенно неизвестной нам материальной основе и в формах, которые мы даже не сможем придумать. Понятно?

– В общем-то да, только говорить об этом не нужно.

– Где?

– На суде. Тебе же Стон сказал, что нас могут обвинить в мошеннической фальсификации драгоценностей.

– Допустим. Только мы с Эттой ничего не фальсифицировали.

– Но способствовали.

– Чем?

– Участвовали в добыче. Унесли десяток камней. По рыночным ценам это не малые деньги.

– Я уже уведомил Стона, что лгать не буду.

– Пожалеешь. В лучшем случае свезут в психиатричку. Подумай. До суда еще далеко.

Поздно ночью я позвонил Этте. Долго не отвечала, потом что-то лепетала сонным до одури голосом, потом разобралась и рассердилась, что звоню под утро, когда все нормальные люди спят. А когда я рассказал ей о разговоре с Вернером и о своем походе в Неведомое, огорчилась так, что в голосе слышались слезы. Как это я мог забыть о ней, пойти без нее, даже не посоветоваться, что это по-свински, а не по-товарищески и что рисковать жизнью, не зная, чем все это может окончиться, как рискнул Нидзевецкий, – безумие и бессмыслица. О том, что мы все уже раз рисковали, она не упоминала, слова вылетали автоматной очередью: как это я мог, как решился и как это было глупо кричать в хрустальное сиянье о мошеннической шайке Гвоздя и Стона. Я все это выслушал и сказал устало:

– Я тебе не сообщил главного. Меня услышали и поняли.

– Кто?

– Разум.

– Опять ты со своими гипотезами. Даже Вернера не смог убедить.

– Я его уже убедил. Теперь он солидаризируется со мной, формулируя это так: материальная основа сознания вовсе не обязана быть биологической.

– Ну и как тебе ответила эта основа сознания?

– Закрыла калитку.

– Как закрыла? Совсем?

– Совсем. Столб скручен, как веревка, пылевая дымка уже не завивается, и войти в коридор нельзя. Собственно, и коридора уже нет: он за пределами нашего мира. Но я еще не сказал всего.