Вернуть себя

Далеко от этих холодных звезд

И этих бесконечных ночей, которых ты боишься,

Далеко от мечтаний, которых тебя лишили,

В руках ангела, может, ты и найдешь немного покоя…»

Гермиона скрестила руки и вздернула голову: – Это было очень красиво, не слушай его, Гарри. Рон со своим голосом заставит любую песню звучать кошмарно.

– Ты разбила все мои мечты! Миона! – Рон симулировал сердечную боль. – Все знают, что я всегда хотел быть звездой сцены!

Гарри смеялся над ними обоими, чувствуя, как прошлое, и тяжелый туман опасения, и отчаяния, и боли немного отступили. Он толком даже не понимал, где он находится, но не собирался сейчас об этом думать, пока его друзья здесь. Он даже не знал, что сегодня за день, и как он очутился тут. Он не помнил большую часть лета, за исключением того, что все было очень плохо.

Гриффиндорцы заметили, что выражение его лица изменилось, и попробовали отвлечь друга от тяжелых мыслей.

– Почему бы тебе не попробовать, Гари? – спросила Гермиона, и зеленые глаза снова посмотрели на неё.

– Думаю, это будет что-нибудь из тяжелого рока, – игриво заметил Рон.

– Не знаю… – Гарри смутился.

– Серьезно, – подзадоривала Гермиона. – Это будет забавно!

– Хочешь узнать, каков Малфой? – прервал ее Рон, хитро подмигнув.

– И? – спросил Гарри, закусываю губу. Судя по лицу друга, он уже мог предположить, что это было что-то веселое.

– Давай я. Я слышала это только однажды, так что будет немножко сумбурно, – Гермиона усмехнулась, затем запела. Ее голос не был совершенен, но все же это было намного лучше, чем завывания Рона.

«Зимние ветры утихли, исчезли…

Я разделил с небесами тяжесть своих мыслей,

Слезы намочили мою подушку,

Я словно ребенок потерялся в боли

И молюсь о лучших днях.

Унесите меня наверх, подальше от этого места.

Пусть ваша любовь осветит мое лицо».

Гермиона улыбнулась и продолжила:

« Я поднимаюсь…

Я меняюсь на ваших глазах.

Почему существует тьма среди света?

Как изменяется тьма на свету?

Надежда приходит с небес и меняет меня,

И возрождает из пепла.

Поднимает и обновляет,

Позволяет победить себя,

Выводит меня из ада».

Улыбка Гарри растаяла, но он продолжал с восторгом смотреть на подругу. Он чувствовал – происходит что-то важное. Словно она дала ему что-то жизненно необходимое. Нет, не Гермиона. Малфой. Будто Малфой сказал что-то такое, словно он открыл секрет вселенной! И об этом спела Гермиона.

Его глаза расширились, рот приоткрылся – Гермиона пела ему. Слова проникали в разум, в сердце. Рон подпевал вторым голосом, темп внезапно ускорился. Слова падали в его измученную душу, подобно дождю:

«Я поднимаюсь и иду вперед…

Дайте мне силу продолжать.

Я чувствую свет на моем лице…

Я слышу молитву ангела…

Мои сломанные крылья должны были летать!..

Поднимите меня с колен и простите!

Я встаю… Я иду вперед.

Я чувствую, как рушатся стены моей тюрьмы».

– На самом деле, было здорово, – веселился Рон. – Видел бы ты его лицо, когда его песня была спета сладким женским голосом.

– Тебе понравилось? – Гермиона не смотрела ему в лицо.

– Ничего, – Гарри с трудом поднял голову. – У тебя хороший голос.

Гермиона покраснела, и Рон захихикал. Она хлопнула его по руке и переспросила Гарри: – Так что ты думаешь? Хочешь попробовать?

– Не знаю, – Гарри нервно теребил одеяло.

– Давай, Гарри, – попросил Рон. – Хуже, чем у меня, уже не будет!

– Но только, если ты хочешь, – уверила его Гермиона.

– Ладно, – сдался Гарри, когда Рон состряпал заискивающее, как у голодного щенка, выражение.

Гермиона усмехнулась и вытащила палочку: – Musica Anima.

Заклинание достигло Гарри, и их улыбки моментально исчезли. Глаза Гарри закатились, и вокруг него вспыхнул сияющий белый свет, становясь каждую секунду все более сильным и более ярким. Гермиона охнула и поддержала поднявшегося с кровати Гарри. Взрыв света из его груди заполнил комнату, и в то же самое мгновение из него полилась музыка, громкая и мощная. Она проникла сквозь стены, заполнила весь замок, и каждый в Хогвартсе мог слышать её.

Почти тысяча человек замерла – торжественный звук фортепьяно захватил их внимание. Не было другого инструмента, да и не нужно было. Это было медленно, изящно, плавно, сильно, подобно воде, падающей мощным потоком со скал в океан. А потом, словно запел ангел. Это было глубоко и хрипло; то низко, то, взлетая в более высокие диапазоны. Наполняя сердце каждого и тоской, и красотой, и болью, которую чарующий голос доносил до самых глубин.

«Я так долго смотрел в зеркала…

Что поверил в то, что моя душа там, за гранью…

Состоящая из мельчайших осколков…

Слишком остры осколки и их невозможно собрать…

Они слишком малы, чтобы иметь значение,

Но достаточно могущественны, чтобы разрезать меня

На много маленьких кусочков,

Если я попробую к ним притронуться…

И я истекаю кровью…

Истекаю кровью…

И я дышу…

Я дышу…

а потом уже не могу…»

Голос затих, но фортепьяно продолжало играть. Дамблдор оглядел Большой Зал и увидел, что первокурсники плачут друг у друга на плечах, старшие студенты сидят с закрытыми глазами, поскольку песня захватила и их. Он почувствовал пристальный взгляд и, повернувшись, обнаружил уставившегося на него Северуса, прочтя ответ в темных зрачках. О, Мерлин. Друзья Гарри, должно быть, наложили на него заклинание, которое выучили утром…