Вещий сон

– - Дьякон о чем просит?

– - Не говорит, в секрете держит. Самому, говорит, владыке объясню.

Келейник говорил почтительно, но как бы во сне, голосом безжизненным. Владыка взглянул в его бледное, холодное лицо, истощенное, как он знал, от постов и молитв.

– - Какой твой жизненный путь?
– - тихо спросил он, принимая из рук его и надевая бриллиантовый крест.

Келейник быстро взглянул на владыку холодным, зорким взглядом слегка косых глаз, тотчас испуганно потупился, словно боясь, что владыка прочтет глубину его мыслей, и ответил смиренно:

– - Путь мой в руках ваших, владыко.

Владыка приподнял брови и, отвернувшись, стал смотреть на качающиеся за окном деревья.

– - Это ты на счет места в богодуховской обители намекаешь, что ли?
– - неопределенным голосом сказал он, а сам подумал: -- "у всех у них только земное на уме"...

Келейник смиренно склонился:

– - Да, владыко.

Владыка печально и чуть насмешливо улыбнулся.

– - Пути наши в руках Господних, -- холодно произнес он.

И направился в залу.

Келейник зло посмотрел ему вслед.

Но тон его был по-прежнему смиренный, когда он сказал, отпахивая перед владыкою дверь:

– - Там еще о. ректор дожидаются.

– - Попросите его первого.

Зала была просторна, высока и пустынна, -- нежилой вид ее не скрашивали даже портреты прежних владык на стенах и картины в тяжелых, золоченых, потемневших рамах. В ней почти не было мебели: только стулья, редко расставленные вдоль стен, да в углу на ковре небольшой столик с двумя креслами возле него. И оттого зала казалась еще пустыннее. Владыка принял ректора, сидя у столика, и попросил его тоже сесть.

– - Очень рад вас видеть, о. ректор, -- ласково сказал он, -- вы как будто приносите с собою шум и говор молодых голосов... При виде вас всегда вспоминаю свои юношеские годы. Ну, как наши питомцы поживают? Все благополучно в семинарии?

Ректор, высокий, плотный, рыжеволосый человек в очках, державшийся солидно и с достоинством, обладал голосом испорченной шарманки: он брал то низкие, то высокие ноты, и всегда брал их неверно, что немного раздражало владыку, но он старался этого не показывать.

– - В наше смутное время, -- начал ректор, садясь, причем "наше" он произнес тенором, а для "время" приблизился к границам баса, -- благополучие всякого учебного заведения всецело зиждется на предусмотрительности... и зорком внимании...

Ректор медленно поднимался в небеса на крыльях своего голоса. Владыка знал, что ректор любит торжественные вступления и, не прерывая, слушал его с едва заметной усмешкой в глазах. Знал он также, что такие вступления знаменуют какие-нибудь важные и не всегда приятные мероприятия в учебной жизни семинарии, которые владыке часто приходилось оспаривать. И оттого ректор говорил тоном поучения, что было его привычною манерой, не взирая на лицо, -- и это даже раз привело его к столкновению с синодским ревизором, а потом и к выговору. Но владыка привык к этому тону. С улыбкою, в глубине глаз, продолжал он слушать рассуждения ректора о "разлагающем влиянии современной смуты на юные души", о "буре отрицания и неверия, растущей в мире", -- давно знакомые ему рассуждения, которые, впрочем, почему-то мало его смущали. Когда же ректор заговорил о "необходимости неослабного внимания и мер крутых и строгих", владыка уж слушал, не улыбаясь, и думал: -- "не его ли уж это путь -- путь закона?.." Но почему-то, -- почему, он и сам не знал, -- ему не хотелось этого.

И ему стало очень скучно.

– - О. ректор, -- мягко сказал он, -- я так устал и так занят... В чем дело?

Ректор сквозь очки строго взглянул в лицо владыке и с теноровых высот бросился в пучину баса:

– - Мастерскую необходимо закрыть!

Владыка откинулся в кресле и чуть заметная краска появилась на его щеках.

– - Какую? Художественную?

– - Да, владыко, -- ответил ректор не допускающим возражения тоном.

И, так как владыка молча смотрел на него, он продолжал:

– - Вторично осмеливаюсь поставить вам на вид, преосвященнейший владыко, что тлетворная светскость проникает через все поры заведения и поощрять это неблагоразумно. Воспитанники интересуются только живописью светскою, чему способствует и рекомендованный вами художник. Из шестнадцати воспитанников лишь двое рисуют картины содержания религиозного: один -- лик Христа на плате, другой -- Богоматерь, да и то Рафаэля.

– - Худого в том не могу видеть, о. ректор, -- прервал владыка, -- это ведь первые ученические опыты, а хорошие картины лишь способствуют развитию вкуса. Рафаэль, говорите... да, ведь, дай Боже, чтобы наша среда выдвинула столь же высоких талантами творцов, какие были когда-то в римской церкви!

– - Но, преосвященнейший владыко, -- опять понесся в небеса ректор, -- повторяю: это лишь исключение, остальные же увлечены живописью светской. А к чему приводит это, уж можете судить по следующему факту: недавно исключенный воспитанник...

– - Невзоров?
– - встрепенулся владыка.

– - Да. Так вот он был мною застигнут, когда... когда рисовал...
– - Тут ректор погрузился в бездны баса и почти прогудел, склонясь к владыке: -- Фею!

– - Так что же?
– - как бы удивился владыка.

– - Да ведь это же, -- возмутился ректор и слегка взмахнул руками, -- обнаженная женщина!

Владыка подавил улыбку и взглянул за окна на бьющиеся у самых стекол ветви.

– - Конечно, -- сказал он неопределенно и как бы покорно, -- к этому следует отнестись с осуждением... если плох оригинал. С чьей картины он рисовал?

– - Не знаю, владыко... и знать не хочу!

– - Но ведь воспитанники ваши, о. ректор, не готовятся к званию монашескому и каждый из них встретит в жизни женщину, не на картине только, но живую. Ведь и к святому Антонию являлись... обнаженные женщины. Чтобы бороться со злом, надо его знать, чтобы не принять за него и доброе. К тому же искусство показывает в обнаженности -- красоту, сотворенную Богом, а красота развращать не может.

Ректор, через очки, удивленно взглянул на епископа, но тот смотрел не на него, а за окно, в серые сумерки дня.

– - Да, бедный мальчик и пострадал за это, -- тихо добавил он.

– - Не за это, владыко, -- резко сказал ректор, -- а за результаты этого. Нравственный облик Невзорова в совершенстве обрисовался перед нами, когда в ящике его были найдены книги антирелигиозного содержания, а также к бунту и ниспровержению призывающие брошюры. Тогда же, как вы помните, мы были принуждены исключить его по единогласному постановлению совета и передать власти жандармской...

– - Помню, -- сказал владыка тихо и уже холодно, -- это было без меня... когда я уезжал. Не могу вам забыть этого, о. ректор. Надо было подождать меня.

– - Но не мог же я, владыко, рисковать!

– - Чем?
– - прямо в лицо ему взглянул владыка.

– - Репутацией заведения и своим положением.

– - Ах, -- воскликнул владыка и уж в голосе его прозвучало презрение, -- неужели у всех только земное на уме!

– - Мы все, владыко, на земле делаем земное... для небесного.

– - Христос, -- сухо сказал владыка, -- поступал иначе. Он не думал о своем благополучии.