Весна

– Ну вот видите, а Кийр говорит, будто зимой грозы не бывает. Была ведь гроза, и если б сейчас пошел дождь и упало бы столько капель, сколько молний ударило Тоотсу в спину, так не один Кийр, а весь класс мог бы мозоли вылечить.

– Ну, я-то реветь не буду, – откликается из-за печки Тоотс – он прекрасно понял скрытый смысл этой шутки. – Но, черт его знает, – продолжает он, – сегодня день какой-то сумасшедший, все время не нечет: палец поранен, на лбу шишки… и…

Он вдруг умолкает и, поводя плечами, трется спиной об угол печки. Но иногда молчание бывает красноречивее слов.

IV

Ясно, что в таких условиях, когда разыгрывались столь важные события, Арно не удалось поговорить с Тээле. Но он все-таки решил, во что бы то ни стало, сегодня же выяснить, почему Тээле в последнее время не так приветлива с ним, как раньше, почему она не подождала утром у дороги, будто намеренно желая ему показать, как мало он для нее значит. Чтобы узнать все это, оставалась еще только одна возможность – пойти вместе с Тээле домой. Но и тут возникло препятствие: учитель, как назло, именно сегодня назначил урок скрипки последним, обычно же урок этот он давал Арно в обеденный перерыв. Необходимо было преодолеть и эту трудность. И произошло то, чему ни сам Арно, ни те, кто знал его поближе, ни за что раньше не поверили бы. После занятий Арно, подойдя к учителю, соврал ему, даже не запинаясь, что у него болит голова, и попросил перенести урок на какой-нибудь другой день. Затем быстро завязал в узелок свои книги, и вскоре можно было видеть, как он медленно шагает к воротам, то и дело оборачиваясь и оглядываясь на школу. Наконец появилась и Тээле. Лицо у нее все еще было красное и злое. Арно был очень доволен, что выбрал для разговора именно сегодняшний день. После всех пережитых злоключений Тээле, конечно, тяжело – значит, она сейчас больше всего нуждается в утешении и сочувствии. Можно было думать, что она и к чужому горю отнесется более чутко, и Арно испытывал огромную радость при мысли, что сможет излить перед ней свою душу.

– Тээле! – тихонько позвал он, когда девочка поравнялась с ним.

– Чего тебе? – резко спросила Тээле, нахмурившись и даже не оборачиваясь к Арно.

– Ты не принимай так близко к сердцу сегодняшнюю историю. Я хотел помочь тебе, но…

– Убирайся! – прошипела Тээле, исподлобья взглянув на него. Арно отпрянул, словно его ударили. Так отскакивает собака, которая увязалась было за своим хозяином, а тот вдруг замахнулся на нее плеткой. Все вокруг – и снег, и белая стена церкви, и дома – слилось перед его глазами в сплошную черную массу, а в голове словно иголками закололо – такое ощущение иногда бывает в ногах, когда они одеревенеют. В черневшей вокруг массе возникло вдруг зеленое пятно и, отделившись, стремительным облаком понеслось прямо на него. Еще несколько мгновений – и облако это вихрем подхватит его, как листочек, и умчит вдаль, а куда – неведомо.

– Ну иди сюда, чего уставился! – услышал он чей-то голос. Но голос этот звучал откуда-то издалека и казался совсем чужим.

Очнувшись, он увидел Тээле – она шла к нему. Арно почему-то отступил на несколько шагов, к школе. Так напуганная собака старается держаться подальше от замахнувшегося на нее человека, не идет даже на его ласковый зов, а крадется поодаль.

– Ну, не идешь – и не надо, – сказала Тээле и, резко повернувшись, быстро зашагала по направлению к своему дому. Арно растерйщно поглядел ей вслед и стал думать – что же ему сейчас делать. Идти домой? Зачем?.. Пойти обратно в школу? А там что?.. На речку? Там тоже нечего делать! Там такой же снег, как и здесь, на дороге. Снег, нсюду снег. Скорее бы весна!

Словно в тумане видел он, как с шумом и гиканьем высыпали во двор мальчишки и, угощая друг дружку тумаками в спину и крича: «Пятна! Пятна!» – рассыпались во все стороны. Некоторые неслись мимо так стремительно, что из-под ног у них вздымался снежный вихрь; указывая на дорогу, они кричали ему: «Идем, Тали!» Но Арно все стоял на месте.

С другой стороны к школе медленно подполз какой-то воз и остановился у дверей. С него слезли двое – один похожий на мальчика, но ростом уже со взрослого мужчину, другой пожилой, бородатый, – и стали тихо о чем-то советоваться, показывая на крыльцо школы, В это время в дверях появился Кийр с книгами под мышкой, и один из приезжих, тот, что был постарше, спросил Кийра, как пройти к господину учителю. Кийр пристально взглянул на него, склонил голову набок и пожал плечами – казалось, он раздумывает, не зная, что сказать, потом хитро ухмыльнулся и показал рукой на кухню кистера.

Но едва приезжие скрылись за дверью кухни, Кийр запрыгал с ноги на ногу, как сумасшедший, и захихикал: «Хи-хи-хи!»

Заметив на дороге Арно, он тотчас же подбежал к нему и залопотал скороговоркой, словно рот у него был набит горячей кашей: – Хи-хи, это, наверно, новый ученик со своим отцом. Они хотели к учителю попасть, спросили, куда идти, а я их на кухню послал. Хи-хи, пусть поищут! А кухарка их выгонит да еще крикнет: «Какой вам тут учитель!» Хи-хи! Вот потеха, верно? Тоотс завтра узнает – со смеху лопнет!

Кийр продолжал прыгать, время от времени сгибаясь в три погибели, словно у него от смеха делались колики; при этом его широкие штаны трепыхались на ветру, как будто были надеты не на человеческие ноги, а на палки. Он был уверен, что Арно тоже расхохочется или, по крайней мере, придет в восторг от его остроумия, но Арно широко раскрытыми глазами задумчиво глядел куда-то в сторону и, казалось, едва замечал его. Через несколько минут Арно повернулся к нему спиной и медленно зашагал домой. А Кийр уходил с гордым сознанием, что выкинул замечательную штуку, затмившую даже подвиги Тоотса. Свои мелкие проказы и плутни Кийр только для того и совершал, чтобы потом ими хвастаться перед другими, в то время как Тоотсу, когда он озорничал, никогда и в голову не приходило, что он озорничает; просто его беспокойная, неугомонная натура жаждала деятельности.

V

«Приду домой, лягу в постель, натяну на голову одеяло и скажу всем, что я болен», – думал Арно по дороге.

Когда он вышел на шоссе, здесь как раз проезжал обоз с бревнами, сворачивая на дорогу, которая вела мимо кладбища. Возчиков, сидевших на первых дровнях, Арно не знал, но в середине обоза, как ему показалось, шла Кейу – лошадь с их хутора; значит, в обозе были кто-то из их домашних. Арно остановился в конце дорожки, ведущей от школы, и стал ждать. Кейу подошла поближе, и Арно увидел, что на возу, на бревнах, сидит человек в сером тулупе и коричневой шапке-ушанке; болтая ногами и грызя стебелек клевера, он мурлыкал песенку:

– У-у-д-и-в-и-итель-ное дело!.. – Песня показалась Арно знакомой, вскоре он узнал и самого возчика. Это был Либле.

– Здравия желаю! – крикнул тот по-русски и, когда дровни поравнялись с Арно, хлопнул ладонью по мешку с сеном, приглашая Арно сесть рядом. Арно взобрался на бревна и спросил, куда идет обоз. Либле удивился, что Арно этого не знает, и стал объяснять:

– Да на хутор Рая, куда же еще. Раяский хозяин задумал весной большой, красивый господский дом строить; купил в Мырканском лесу несколько сот бревен, а теперь вот толока идет – вывозят их из лесу. Твой отец и батрак Март тоже на толоке, да, видно, немного отстали, что-то их не видать. У нас всего тридцать лошадей, а сейчас здесь не больше чем… Подожди-ка, одна, две, четыре… двенадцать. Ну да, значит, больше чем половина еще за нами следом едет, а среди них, конечно, и саареские. Меня тоже почти силком в обоз втащили, чтоб на каждую лошадь был возчик. Да и пора раяскому хозяину дом строить, – добавил он, заворачивая кверху уши своей шапки. – Дочка, вишь, подрастает, женихи скоро свататься станут, вот тогда и надо, чтоб все было в порядке, и дом крепкий, и так далее, все честь честью. Может, еще и ты, саареский хозяин, сам когда-нибудь подкатишь к тем хоромам – сани полированные, на жеребце бубенцы звенят… и… кто его знает, что дальше будет и как дело обернется, ведь на этом свете и на день вперед загадывать нельзя.

Заметив, что Арно сделал нетерпеливое движение и собирается ему возразить, Либле умолк и стал счищать с шапки соломенную труху.

– Шапка знаменитая, прямо надо сказать, – перевел он речь на другое. – Тому, кто ее выдумал, надо бы золотую медаль дать. Все равно – вьюга, буря или что бы там ни было, – натянешь такую ушанку на голову и сразу будто ты у себя дома на печи.

С этими словами он надел шапку и стал молча грызть стебельки клевера, которые то и дело вытаскивал из мешка и совал в рот.

– А что это за дом будет – двухэтажный? – спросил Арно немного погодя.

– А мне откуда знать, какой он будет, двухэтажный или трехэтажный, – ответил Либле, – но домина будет здоровенный. Бревнам конца-краю не видно! В одной половине дома хотят крутилку такую поставить, маслобойку, как они ее называют. Там молоко крутить будут, а большую часть дома хозяева займут. Я наверное не знаю, но слух такой был. Они-то могут делать что хотят; деньги есть – строй себе что угодно. А коли времечко такое придет, – и Либле постучал кнутовищем о носок сапога, – что и девушка сама понравится, так женись и никаких! А почему бы не понравиться; щечки румяные, волосы, как лен, и толковая тоже – чего ж еще! Оно, правда, всякому своя воля – райская доля; тебе, может, такое образование дадут, такой станешь ученый, что деревенская девушка вроде бы и не пара будет, ну, тогда дело другое!