Ветеран

Вы знаете не хуже меня, что витрины и стеклянные панели буквально заполонили современную Америку; они встречаются повсюду — от пригородных павильонов до фешенебельных салонов красоты; нельзя не упомянуть при этом и апартаменты в небоскребах, и административные офисы, занятые большими боссами. Они проникли даже в плавательные бассейны, где сплошные поверхности из стекла достигают семи метров в высоту. Я говорю это к тому, что лавочка Сола не была исключением из общего правила (впрочем, мне сдаётся, что закон требует этого в обязательном порядке от всех, торгующих спиртным). Получилось так, что из всей компании только один я сидел лицом к витрине. Снаружи была темная безлунная ночь, дул сильный ветер. Улица, на которой устроился Сол, выглядела не слишком уютной даже днём и в хорошую погоду; кроме того, на противоположной стороне тоже были магазины, витринные стекла которых могли бросать необычные отблески. Поэтому я, заметив черную, неясно различимую голову с горящими, словно уголья, глазами, подумал, прежде всего, что это или два окурка, раздуваемые ветром, или, что вероятнее, задние фонари повернувшего за угол на перекрёстке автомобиля, отразившиеся в витрине напротив. Впрочем, через секунду всё исчезло — или машина скрылась за углом, или ветер унёс окурки в сторону. Тем не менее, у меня сохранилось странное тревожное чувство, настолько поразительным было совпадение этой оптической иллюзии и фразы Макса про подземного врага.

Надо полагать, что моё волнение не осталось незамеченным окружающими, потому что Вуди, у которого глаза всегда на макушке, весело окликнул меня:

— Что с тобой, Фред? Это лимонад так действует тебе на нервы, или от трепотни Макса стало тошно даже тебе, его лучшему другу?

Мак бросил на меня проницательный взгляд. Возможно, он тоже каким-то образом уловил мое внутреннее беспокойство, потому что тут же прикончил свою бутылку с пивом и сказал:

— По-моему, пора и по домам.

Хотя эта фраза и не была адресована непосредственно мне, он почему-то не сводил с меня глаз. Я тоже поставил свою бутылку на стойку. Там еще оставалось на треть лимонада, слишком сладкого на мой вкус, хотя это и был самый горький содовый напиток, какой только можно было найти у Сола. Затем Макс рывком подтянул к подбородку застежку металлической молнии своей куртки, я повторил это движение, и мы вышли из дверей лавочки, встреченные на пороге порывом ледяного ветра.

— Завтра вечером, — крикнул нам на прощанье Лейтенант, — мы обсудим более совершенный вариант космической пушки!

Сол бросил вслед своё обычное:

— Держитесь верного курса!

Что касается Вуди, то он провозгласил, подняв бутылку:

— Пока, солдаты Вселенной!

Я без труда мог угадать, что за закрывшейся дверью он продолжал:

— Этот Макс, он совершенно чокнутый, да и Фредди не лучше! Подумать только — пить лимонад! Тьфу!

Очутившись на улице, мы тут же вступили в борьбу с ветром, стараясь защитить глаза от пыли. Нам нужно было пройти всего три квартала, чтобы добраться до маленькой квартирки Макса — его гурби, как можно сказать, если не бояться упрёка в лингвистических излишествах.

Я нигде не видел большого черного пса с красными глазами; впрочем, я и не надеялся увидеть его.

* * *

Почему я придавал такое значение Максу, его военно-историческим фантазиям и нашей дружбе?

Пожалуй, чтобы разобраться в этом, стоит начать с моего детства. Я был робким, замкнутым ребенком, росшим без братьев и сестёр, на которых мог бы опереться в первых жизненных коллизиях. Точно так же, я никогда не переживал того обычного для большинства детей периода, когда мальчишка входит в состав группы одногодков.

Параллельно с возмужанием, пришедшемся на период между двумя войнами и закончившемся примерно в 1939 году, я постепенно превратился в убеждённого либерала, ненавидевшего войну с силой, тяготевшей скорее к мистицизму, чем к какой-либо реальной причине. В связи с этим, я необычно гордился тем, что упорно избегал военной службы на всём протяжении второй мировой войны. Правда, я всё же позволил себе работать на большом военном заводе, не желая следовать героическим путём истерического пацифизма.

Но затем наступила неизбежная реакция, вызванная той специфической особенностью либерального склада ума, которая всегда позволяла мне разглядеть, хотя и с некоторым опозданием, второй аспект любой проблемы. Я начал интересоваться профессией военного, вообще солдатами и их жизнью, потом — робко восхищаться ими. Сначала почти непроизвольно, затем всё с большим и большим интересом я осознавал необходимость и даже некоторую романтичность военной деятельности, которую для меня олицетворял часовой (нередко такой же одинокий, как я), охраняющий окруженный враждебным миром лагерь, определяемый нами как братство единомышленников, или, в более широком смысле, как наша цивилизация. Необходимость такого часового очевидна, несмотря на известную истину, согласно которой война неизбежно приводит человека к иррациональному поведению, к проявлениям жестокости и садизма, создавая при этом благоприятную обстановку для торговцев оружием, реакционеров и прочей нечисти.

Вскоре я стал расценивать свою нелюбовь ко всему военному как попытку в какой-то степени скрыть свою трусость; это послужило основанием для решения любым способом отдать должное второму аспекту истины. Нет ничего проще, чем считать себя храбрецом только потому, что у тебя появилось желание стать им. В нашем до предела цивилизованном обществе редко предоставляется возможность совершить какой-либо мужественный поступок. Такая возможность — нечто совершенно противоположное спокойной жизни и повседневной суете, к которым так привычен горожанин, живущий в условиях мирного времени; они — эти возможности — как правило, могут появиться в жизни каждого мужчина только в годы юности. Таким образом, тот, кто мечтает ступить на дорогу доблести, может годами ждать, пока ему не представится подходящий случай; а потом он может от неожиданности испортить всё за несколько секунд.

В итоге я пришёл, хотя и весьма сложным путём, к внутреннему протесту против своего примитивного пацифизма.

Первоначально это проявлялось в чисто литературном плане — я стал буквально глотать посвящённые войне книги, написанные как для специалистов-историков, так и для рядовых читателей; кроме того, я не делал различия между реалистическими произведениями и фантастикой. Я старался усвоить военную специфику, военный жаргон разных эпох, запомнить сведения об организации вооруженных сил разных стран, их стратегии, тактике и вооружении. Такие герои, как Трос Самофракийский [1] или Горацио Хорнбловер [2] стали предметом моего тайного поклонения наряду с курсантами-космонавтами Хайнлайна и Балларда и другими героями космоса. Наступил, однако, момент, когда всего этого стало мне недостаточно. Теперь мне были нужны живые солдаты — во плоти и крови; таких вояк я, в конце концов, нашел в небольшой компании, собиравшейся вечерами у Сола. Как ни странно, но продавцы спиртного, в лавках которых можно выпивать, не отходя от прилавка, имеют клиентуру с более дружелюбным и содержательным характером, чем владельцы баров. Может быть, это связано с тем, что в лавках нет ни электропроигрывателей, ни бильярда; здесь вы не встретите ни уличных красоток, охотящихся за очередной жертвой, ни ищущих ссоры забияк, ни типов, жаждущих нализаться до бессознательного состояния. Как бы то ни было, именно у Сола я познакомился с Вуди, Лейтенантом, Бертом, Майком, Полом и, естественно, с самим Солом. Разумеется, любой случайно оказавшийся здесь посторонний решил бы, что видит обычную компанию мирных пьянчуг, а не опытных бойцов. Но я уловил два-три незначительных признака, побудивших меня чаще заглядывать к Солу. Сначала я незаметно сидел в углу, прихлебывая время от времени свой символический лимонад, но мне не пришлось долго ожидать плодов своей настойчивости. Компания быстро развязала языки настолько, чтобы добраться до начала цепочки воспоминаний, в которых присутствовали Северная Африка, Сталинград, Анцио, Тихий океан, Корея… Мне было с чем поздравить себя.

1

Трос (или Трой, др. — греч. Trwj) — персонаж древнегреческой мифологии. Сын афинского царя Эрихфония, внук Дардана, отец Ила, Ассарака и Ганимеда, мифический царь Фригии и эпоним г. Трои.

2

Горацио Хорнблауэр (англ. Horatio Hornblower) — вымышленный персонаж, офицер Королевского Британского Флота в период наполеоновских войн, созданный писателем С. С. Форестером, впоследствии герой фильма и телесериала. Один из популярнейших в англоязычном мире героев военно-морских приключений.

Потом у Сола появился Макс — примерно около месяца тому назад. Я сразу же узнал в нем человека, которого всегда мечтал встретить. Помимо того, что он был военным до мозга костей, в нем ярко проявилась та же, что и у меня, склонность к военной истории. Конечно, его эрудиция была несравненно более обширной, чем у меня; по сравнению с Максом, я был жалким любителем. Помимо всего прочего, он обладал совершенно неотразимым юмором, характерным для несколько свихнувшихся типов. В конце концов, он почувствовал ко мне по-настоящему дружеские чувства, какие могут возникнуть только между двумя мужчинами-единомышленниками. Вскоре мы стали чем-то большим, чем парой завсегдатаев кабачка. Макс оказался именно тем человеком, который был мне необходим, хотя я тогда не имел ни малейшего представления о его целях и намерениях, да и вообще о том, что он представлял из себя.

Разумеется, он не стал навязываться в друзья к посетителям Сола в первый же вечер. Он удовольствовался тем, что молча пил свое пиво, мало-помалу прощупывая территорию, почти так же, как это было со мной. Но столько черт в нем напоминало ветерана — общий облик, мощные плечи, загорелое обветренное лицо, несколько усталая улыбка, глаза, повидавшие, казалось, все на свете — что компания, как мне кажется, охотно приняла бы его в свой круг с самого начала. На третий или четвертый день, когда Берт заговорил о контрнаступлении Рунштедта на Арденнском выступе, Макс вмешался в разговор, рассказав о том, что он видел в эти дни в Бастони. По беглому взгляду, которым обменялись Берт и Лейтенант, я понял, что новичок был принят, и что отныне он стал седьмым членом нашей группы. Что касается меня, то я оставался завсегдатаем-любителем, присутствие которого просто терпят, потому что я никогда не скрывал полное отсутствие у меня военного опыта.