Везунчик

Мы пересекли холл, сели в лифт, поднялись на шестой этаж и приблизились к дверям с табличкой «Лаборатория экспериментальной эгографии». Кунявский набрал код на электронном замке, вставил в паз магнитную карточку. Я почему-то ждал воя сирены, но все прошло тихо, и через пару мгновений мы оказались внутри.

Лаборатория как лаборатория — столы, гейтсы, какие-то пульты, коричневые портьеры на окнах, над дверью телекамера, объектив смотрит в дальний угол, закрытый раздвинутой ширмой.

Кунявский подошел к одному из столов, порылся в недрах, достал видеомагнитофон.

— Сейчас на мониторе охраны будет вид пустой лаборатории.

Он подсоединил видак к одному из пультов, понажимал какие-то клавиши.

— Ну вот, теперь можно работать. — И вдруг обмяк, словно из него выпустили воздух, плюхнулся на ближайший стул. — Я ведь не делал ничего плохого! Кому-то добавишь смелости, кому-то сексуальной энергии. Мужчины, которым под шестьдесят, за это готовы любые деньги заплатить. Что тут преступного?

— Деньги, которые не облагаются налогом, — сказала Инга.

— Но ведь все так живут, кто может!

— Да, конь в малине! Вот поэтому страна больше тридцати лет с трудом наскребает на пенсии и никак не может рассчитаться с внешними долгами.

Кунявский пожал плечами:

— Я не ребенок, Инга Артемьевна, меня воспитывать бессмысленно. Чего вы хотите?

— Хочу стать тем, кем был до того, как вы сделали из меня Арчи Гудвина! — отчеканил я.

Доктор растерялся:

— Кем вы были, не знаю. Мне не докладывали. И не давали приказа сделать вашу собственную эгограмму.

Я посмотрел на Ингу.

— Иными словами, — сказала она, — твоя изначальная личность не должна появиться больше на свет. Видимо, по документам ты пал жертвой преступления.

— Я ничем не могу вам помочь, Гудвин. — Кунявский вытер лицо носовым платком.

Тон, каким были сказаны эти слова, мне не понравился. Я вновь вытащил из кармана пистолет, приставил к груди доктора.

— Либо вы найдете возможность помочь, либо останетесь здесь. В качестве жертвы преступления… Я уже говорил, мне терять нечего!

Кунявский быстро-быстро заморгал, лицо его скривилось. Будто у ребенка отняли конфетку…

— Я могу, — сказал он, заикаясь, — снять с вас наведенную эгограмму. Но стопроцентной гарантии нет. Такие операции в половине случаев кончаются шизофренией.

Я понял, чем рискую. Но другого выхода не было. К тому же все последние дни мне чертовски везло!.. А Кунявский вполне мог соврать.

— Я согласен.

Инга посмотрела на меня с испугом. Я подмигнул ей со всем спокойствием, которое только мог изобразить.

— Валяйте, доктор!

Кунявский спрятал платок, пересел к одному из гейтсов. Я встал у него за спиной.

Похоже, всю работу производил компьютер. Во всяком случае, доктор лишь запустил программу и набрал затребованный пароль.

Появился стандартный интерфейс — заставка с записью «Лаборатория экспериментальной эгографии»и строка выпадающих менюшек.

Кунявский щелкнул на меню «Работа с эгограммами». Открылся список, стремительно побежали строчки. Все названия я прочесть не успевал, но кое за какие глаз зацепился. «Атлант», «Наведенная амнезия», «Нарцисс», «Повышение потенции», «Синдром суицида», «Снятие необоснованных страхов», «Снятие ранее наложенной эгограммы»:.. Мелькание прекратилось. Доктор щелкнул по найденной строчке. Открылось меню «Параметры». Кунявский ввел в окно «Глубина проникновения» значение — 100%.

— Возьми пистолет, — сказал я Инге, — и если со мной что-нибудь случится, отправишь доктора к праотцам, не выслушивая объяснений.

Кунявский вздрогнул, быстро поменял «Глубину» на 65%, а потом, подумав, снизил до 62%. Нажал кнопку «ОК». На экране возникло стандартное табло «Программа к работе готова — Начать процесс — Отмена».

Доктор встал, отодвинул ширму.

Перед нашими глазами предстало скрывающееся за ширмой кресло. Спинка его составляла с полом угол градусов в тридцать.

— Проходите сюда, Гудвин. Садитесь!

Я отдал Инге пистолет.

— Гляди в оба, девочка!

Она слабо улыбнулась:

— Не промахнусь, конь в малине!

Кресло отдаленно напоминало своих собратьев, установленных в стоматологических кабинетах, но было гораздо массивнее и оборудовано ложементами и мощными пристяжными ремнями, состоящими из похожих на гусеничные траки металлических секций.

Я решительно сел, и Кунявский тут же начал пристегивать к ложементам мои руки и ноги.

— Зачем это?

— Чтобы вы не нанесли себе ран. Некоторые пациенты во время сеанса очень беспокойны.

Через пару минут ремни опоясали меня в шести местах: локти, кисти рук, грудь, таз, колени и лодыжки. Наконец Кунявский наложил на мой лоб пластиковый обруч, украшенный круглыми блямбами из серебристого металла, и шагнул к компьютеру:

— Расслабьтесь, Гудвин! Сначала будет немножко больно. — Он положил правую руку на мышь. — Включаю программу!

В ушах послышался тихий шум — будто где-то поблизости, за моей спиной, зажурчал ручеек. В висках начало покалывать, потом зудеть. Появилась легкая боль.

Я успокаивающе улыбнулся Инге, но ответной улыбки не получил: она не спускала глаз с доктора.

А потом мне просто-напросто открутили голову.

Глава 50

Когда голова вернулась, я открыл глаза.

Белый потолок, люминесцентные лампы, слева — коричневая портьера…

Где я, братцы?.. Ах да, в лаборатории у Бориса Соломоновича Кунявского, пытаюсь выяснить, кто я таков.

А вот и сам доктор. Смотрит выжидательно, облизывает губы. Волнуется…

— Как вы себя чувствуете?

За его спиной, в пяти метрах, вооруженная «етоичем» Инга. В глазах неприкрытое беспокойство и тщательно скрываемый страх.

— Давайте, Борис Соломонович, отстегивайте!

Кунявский занялся замками. Щелк, щелк… Когда последний ремень был расстегнут, я встал и потянулся.

— Как вы себя чувствуете? — повторил доктор.

— Словно спал и проснулся.

— Когда у тебя начались судороги, я чуть не пристрелила его, конь в малине! — Инга подала мне отвалившуюся бороду.