Вид на рай

По-прежнему никого в комнате. Ни души не видно. Ну хотя бы что-нибудь мелькнуло! Ага, поймал! Наконец-то! Кто-то двигается… в сторону кухни. Что произошло? Вероятней всего предположить, что Ригемур Йельсен, в конце концов, устала слушать вечные стенания Крыски и осадила ее хорошенько. Да еще до такой степени, что Крыска пришла в бешенство и уверенная в своей правоте покинула квартиру. Если моя догадка верна, она должна, уходя, хлопнуть дверью.

Прошел час. Никаких изменений. Я почти рассердился. Сижу и напрасно теряю драгоценное время! Непроизвольно опустил телескоп ниже, дабы заглянуть в квартиру, находящуюся под квартирой Ригемур Йельсен. Здесь, очевидно, забыли задернуть занавески. Или не хотели задернуть их. А, может, не привыкли. И комната, и кухня хорошо просматривались. «Отвлекусь немного», — подумал я. Быстрый беглый осмотр и снова вверх, к Ригемур Йельсен.

Отвлекусь немного? Как бы не так! Нежданно-негаданно я оказался свидетелем пьяной вечеринки, и это-то в обычный рабочий день! Согласен, слово «пьяной», вероятно, не совсем правильно для описания увиденного, чересчур сильно сказано, но что там пили — факт, не подлежащий сомнению. Супружеская пара, или точнее просто пара, сидела и смотрела телевизор, а на столе стояли четыре бутылки вина. (Возможно, больше.) Я заметил, что он пил белое вино, она — красное. На нем были простые хлопчатобумажные брюки в обтяжку и светло-желтая в полоску рубашка. Темные, зачесанные назад волосы. Сигарета свисала в уголках рта. Мы называли таких типов Харри, стилягами. В детстве, естественно, когда были мальчишками. Она в джинсах и красном свитере. Блондинка, трудно определить, свои ли у нее волосы или крашеные. Сидит, подтянув ноги на диван, как бы на корточках; очень неженственная поза, по моему мнению, почти, можно сказать, непристойная. Не будь на ней брюк, увидел бы все, что не следует видеть. Понимаю, есть ситуации, когда такое положение необходимо, требуется. К примеру, как-то по телевизору показывали африканских женщин, они сидели подобным образом, когда рожали. Очень наглядно, достоверно и обоснованно. Но зачем же норвежской женщине, проживающей в современном блочном доме на окраине Осло, эта поза? Что за нужда? Правильно говорят: пьяный, что малый. Без алкоголя тут явно не обошлось. Иначе просто необъяснимо. Понять невозможно, как нормальная женщина с нормальной психикой могла додуматься до такого. Волосы у нее, как я уже сказал, были светлые, красивые, но она тоже курила. Тянула сигарету за сигаретой из лежащей на столике пачки. Тоже не по-женски. Как можно целовать женщину после этого курева? Женщину, у которой не рот, а место сожжения мусорных отходов. Женщину, которая добровольно отдает свой рот на растерзание. Не знаю. И не хочу знать об этих поцелуях. И в школе всегда держался в стороне, когда товарищи занимались этаким неприличием. Подумать только! Нужно высунуть свой язык и всунуть его в чужой рот. Зачем? Что он, черт возьми, потерял там? Я уж не говорю о том случае, когда чужой язык приходит к тебе с визитом! Бог ты мой! Липкий мясной комок, усыпанный бактериями и нечистотами, у тебя во рту. Ух! А что если она ест совершенно другую, отличную от моей пищу? Предположим, ее любимое блюдо составляет черный хлеб с плотным слоем старого норвежского сыра, который воняет. Предположим, она любит селедку. Язык, который теперь вращается вожделенно у тебя во рту, привык болтаться между хорошо прожеванной селедкой и луком! Или еще чего похуже. Нет уж! Я всегда отказывался, естественно, на интеллигентный манер. Два раза меня спросили, и два раза я, поблагодарив, отвечал твердо: «Нет».

Как различны все же мы, люди! Я сидел в комнате с чашкой чая и телескопом, увеличивающем виденное почти в 10 000 раз. Там внизу сидела незнакомая женщина и беспрерывно курила сигареты, поглощая бокал за бокалом вино. На корточках на диване! Вместе с темноволосым мужчиной, у которого, по всей видимости, были те же самые наклонности и привычки, что и у нее, а именно: разрушение собственной плоти до основания, причем быстрейшим образом. Этажом выше сидела Ригемур Йельсен и занималась своими текущими делами. Но какими? Там или сям, в одном из блочных домов сидела, со всей очевидностью, Крыска и изучала линии на своих ладонях, поднося их близко-близко к подслеповатым глазкам.

Я навел телескоп на соседей пьянчуг. Там резвился ребенок, прыгал посередине комнаты, вверх — вниз. Краснощекий мальчуган. На кухне — тень матери или отца. Вдруг захотелось направить телескоп сразу на все окна подо мной, на все, в которых горел свет. Желание пришло, точно наваждение. Но я быстро образумился, взял себя в руки. Заглядывать то в одно окошко, то в другое, поочередно и понемногу — понятно и допустимо. Но чтобы в один миг во все одновременно, нет, это не мой стиль. Пользы никакой, знания никакого. Знание, настоящее понимание, приходит не сразу. Здесь требуется время. Обдумывание. Сравнение. Понимаю, что невозможно удержаться и не посмотреть, как там живут другие люди. Но Ригемур Йельсен занимала первое место в моем проекте, составляла как бы фундамент в моих наблюдениях. Только через познание ее прошлой жизни и настоящей, я смогу познать жизнь других людей. Иначе ничего не получится. Соблюдай меру во всем, Эллинг. Попытайся работать в духе Герхардсена [10] .

10

Эйнар Герхардсен (Einar Gerhardsen, 1897–1987) — видный деятель рабочего движения и Норвежской Рабочей партии, ее председатель в 1945–1965 гг.; премьер-министр в 1945–1951, 1955–1963, 1963–1965 гг.; участник движения Сопротивления. Книги: «Felleskap i krig og fred», 1940–1945, 1970; «Mennesker og politikk». Erindringer 1965–1978,1978.

Но назад к Ригемур Йельсен. Ситуация, как было видно, не изменилась. Понял, что в этот вечер не удастся собрать новых данных о ее жизни и о ее личности. Хотя ранее довольно быстро мелькнувшая тень ее или Крыски дала все же повод для многих размышлений. Но не более. Я знал, что необходимо непосредственное восприятие объекта, то есть — прямое наблюдение и прямое проникновение. Сегодня, со всей очевидностью, не получалось этого «прямого». Ну ладно. Как показывает практика, люди обычно не имеют привычки задергивать занавески, когда стемнеет. Будем надеяться на лучшее. Молить Бога, чтобы выказанная Ригемур Йельсен открытость в первый вечер не оказалась случайностью. А наоборот. Твердым жизненным правилом. В блочных домах живет достаточно чудаков, проводящих жизнь, как говорится, за гардинами. К ним, фактически, принадлежу и я.

Снова вниз к соседям. К господину и госпоже Питейщики-Курильщики. Замечаю собственное раздражение по поводу того, что не знаю, как их зовут на самом деле. Почему не переписал одним махом тогда всех, кто жил в этом подъезде? Не знаю. Ну ничего, завтра ведь тоже будет день. Правда, мамины похороны… но заодно устрою и крестины. Женщине мне хочется дать имя Анне-Лизе, так звали одну молодую девушку, которую я встретил… давным-давно. Впрочем, — к чему воспоминания? Если окажется, что ее зовут Мона, мне будет не по себе, лишние психические нагрузки возникнут. Он же вообще, казалось, не нуждался в имени. К чему оно ему? Сидел, будто чучело, музейный экспонат. Ни мимики, ни движения, ни слова. Тянулся иногда сигаретой к пепельнице на столе, по вполне понятной причине. Да еще, естественно, при этом повороты пепельницей, туда-сюда. Анне-… Она вышла в туалет. Там горел свет. Вполне естественно. Накачиваешься вином, так изволь часто опорожняться. Теперь она, значит, сидела, повернувшись ко мне задней частью, и исполняла необходимое. Как она сидела на унитазе? Совсем прямо? Едва ли. Вероятней всего, очень наклонившись вперед, по моим представлениям, конечно. Сидела, прижав лоб к коленям? Опустив лицо вниз, чуть ли не в самые трусы, к тому же не совсем чистые? Руки свисали вдоль туловища, когда она испражнялась? Понимаю, такого рода вопросы могут показаться самыми что ни на есть малозначительными, возможно, даже пустячными. Но они, между тем, неслучайны. Мое изучение человека состоит не в том, чтобы узнать, чем он предположительно занимался. Нет. Мне хотелось бы знать, чем он в действительности занимался. Мне хотелось бы знать, как он занимался. (Например, вот Хансен. Что стало с Хансеном? Он пошел домой. Хорошо. Но что Хансен делает дома? Кушает? Что? Как? Мне не все равно, пользуется ли он ножом и вилкой или палочками на китайский манер, или просто руками, когда ест. Пусть так — ты ведь, Эллинг, никогда не верил, что знаешь всю подноготную о Хансене. Пусть так. Это правда, что он стоял двадцать пять лет за прилавком в маленькой табачной лавке, в которой ты ежедневно покупал газеты. Ты знаешь, как он одевается, вы давно с ним на «ты». Он рассказывает с радостью о своих внуках. Но понятно ли тебе, что Гунвальд Хансен, оказавшись в четырех стенах своей квартиры в блочном доме, ест рыбные шарики в белом соусе руками? Не говори «нет».)

Вот что хотел я знать. Самую глубину, самую суть. Всегда питал недоверие к людям, которые пытались рассказывать сами о себе. Я не говорю, что они лгали. Нет. Но я нутром чувствовал, что они что-то утаивали. Утаивали сведения, которые я, если бы владел ими, сумел бы соединить в одно целое и таким путем узнал бы подлинное о них, более доверял бы им. Вот почему меня фактически сильно подстегивало желание отгадать, в каком положении находилась еще безымянная для меня женщина именно в тот момент, когда она закончила свои дела в туалете. Особенно занимало меня положение ее рук. Она — сидящая с рулоном туалетной бумаги в руках: активная женщина, готовая немедленно вскочить, как только опорожнится мочевой пузырь. Ей не терпится поскорее уйти, исполнив естественную нужду, чтобы занять снова прежнюю позицию перед телевизором возле своего чучельного мужа. Еще больше вина, еще больше сигарет и без особого промедления! Лежащая, склонившаяся вперед, с безвольно повисшими руками: женщина, которая только пассивно взирает. Что-то происходит, что-то изменяется, потом как бы само по себе заканчивается. Торопиться некуда. Нет срочных дел. Она как бы сдалась, капитулировала перед жизнью. Даже не в состоянии понять, что происходит на экране телевизора. Как они, эти две женщины, различны! Земля и небо! Различие фактически касается жизнеспособности или, быть может, лучше сказать, воли постоянно поддерживать интерес к жизни. У первой женщины преобладает еще любопытство, стремление к ориентации. Она хочет быстро привести себя в порядок (но тем не менее основательно), натянуть трусы и брюки и тотчас пуститься в обратный путь. Чтобы посмотреть, как развиваются далее события по телевизору. Но не в последнюю очередь, чтобы проверить также, не выпил ли муж ее вино или — если любовь еще не угасла — посмотреть, как обстоит дело с ним. Не забыл ли он, что нужно подложить подушечку ей под спину, как советовал однажды врач? Достаточно ли у него сигарет? В общем и целом. Вторая женщина полностью капитулировала. Ей все равно, она могла бы умереть теперь здесь, на вставая с места. Точно осенняя муха на оконном стекле.

Трудно сказать, какая женщина — активная или пассивная — теперь вошла в комнату. По всей вероятности, ни та ни другая. Если принять во внимание все происшедшее ранее, я вынужден отбросить оба мои представления, расстаться с заумными рассуждениями относительно двух женских типов. Вернее будет сказать: в комнату входит женщина. В руках она держит бумагу. Размахивает ею и садится на диван. На этот раз приличным образом. Даже чересчур подчеркнуто приличным, сказал бы я. Колени плотно сомкнуты. Кладет бумагу на стол. Тянется за пачкой сигарет. Тут будто что-то взрывается. Чучельный мужчина, сидевший все время, как мумия, не шелохнувшись, вскакивает, словно его ужалили в одно место. Бросается к ней и сильно бьет кулаком прямо в лицо. Ее голова откидывается назад, потом падает снова вперед и приземляется на ее ладони; она остается сидеть, только теперь раскачивается из стороны в сторону. Операция свершилась за несколько секунд. Потом мужчина садится. Удовлетворенный ударом? Сидит, как ни в чем не бывало, точно ничего не случилось.

Но, конечно, случилось. Я, Эллинг, свидетель сему. Свидетель тому, что больше всего ненавижу и презираю. Свершился акт насилия. Некоторые люди думают (и утверждают), что применение силы к женщинам и детям хуже, чем к мужчинам. Я думаю иначе. Я не разделяю их точки зрения. Для меня насилие есть насилие, независимо от того, против кого оно направлено и кто его совершает. Насилие есть некий феномен, расчленять этот феномен на более или менее злодейские деяния означает несерьезное отношение к чрезвычайно серьезной проблеме. Он ударил ее прямо в лицо, а я миролюбиво сидел здесь в комнате и смотрел! Ее боль была моей болью. Мне страшно горько и обидно. И я почувствовал себя, мягко говоря, соучастником драмы. Приблизительно, как если бы находился в их комнате. Как если бы этот клоун, стиляга, ударил ее в лицо лишь после того, как уговорил меня зайти к нему и выпить по рюмочке.

Что толкнуло его на преступление? Какова причина? Что она сказала ему? Что было написано или напечатано на бумаге? Я хотел немедленно действовать, не сомневаясь и не колеблясь. Но… у меня не было доказательств. Я не имел понятия о причинных взаимосвязях, чтобы с полным правом нанести этому горилле тот удар, который он заслуживал.

Опять каскад предположений. Вновь и вновь прокручиваю эту сцену. Женщина входит в комнату. В руке у нее бумага. Женщина машет бумагой и говорит что-то, направляясь к дивану. Что она сказала?

«Коре? Здесь снова кусочек использованной туалетной бумаги. Я знаю, что ты сейчас рассердишься, услышав это в который раз, но я рассказала о твоих странных наклонностях Лилиан и Биттен. Не хотела говорить тебе, но вырвалось как-то само по себе, когда мы сидели и пили кофе».

?

Для меня дело было ясно, ясно как божий день, яснее ясного. Бить другого человека нельзя. Баста. Неясность и неопределенность возникли, потому что я чувствовал себя беспомощным. Мне нужен был совет. Если бы только можно было кому позвонить! К примеру, Ригемур Йельсен. Рассказать ей, как в действительности теперь обстояло дело в квартире, расположенной точно под ней. Но, естественно, я не мог просто так позвонить, потому что не знаком с нею, для нее я несмотря ни на что чужой человек, даже если мне кажется, что я знаю ее. А что было бы, если бы я позвонил ей как друг, близкий друг? («Ригемур? Послушай, это Эллинг. Свирепая животина снова била ее. Прямо в лицо. Да, даже кулаками. Я случайно оказался в комнате, я занимался своим телескопом и поэтому видел избиение. Что? Вот именно. Подумай, что можно предпринять. У тебя всегда есть на этот счет предложение».)