Винделор. Книга вторая

Винделор, отдышавшись, прислонился к стене:

— Я Винделор, это Илай. Шли через лес, искали укрытие. Метель застала.

— Через лес, — старик отрезал заячью лапу, хмыкнул. — Куда идёте? Или сами не знаете, как бродяги?

— На юго-восток, — бросил Винделор. — Там, говорят, поселения поживее.

Старик прищурился, бросил мясо в котелок над печью.

— Поживее, а сами чуть живые. Этот щенок, — кивнул на Илая, — стреляет, как курица лапой, а ты дверь открываешь, будто на танцы. Почему такие недотёпы?

Илай вспыхнул, но сжал губы. Винделор пожал плечами:

— Вымотались. День по сугробам шатались.

— Вымотались, — старик вытер нож о тряпку. — А беспечные оттого? В моём доме греетесь, а стук — и чуть штаны не обмочили. В каком мире забыли, что расслабляться нельзя?

Он кинул травы в котелок, запах мяса поплыл по комнате.

— Не забыли, — тихо сказал Илай, усевшись на стул. — Думали, тут пусто.

— Пусто, — старик хохотнул без веселья. — В этом лесу пусто только для мёртвых. Откуда вы? Из городов?

— Из «Тридцать первого», — ответил Винделор. — Потом по лесу.

Старик замер, глядя в огонь, кивнул, будто что-то решил.

— «Тридцать первый», значит. Чего бежите? В долги влезли?

— Проездом были, — сказал Илай. — Город закончился.

— Это как? — брови старика поползли вверх.

— Нет больше города, — пояснил Винделор. — Похоронен под небоскрёбами.

— Ожидаемо, — протянул старик, скрестив руки.

Метель мела сильнее, швыряя снег в ставни. Запах мяса и трав заполнил хижину, и старик смягчился — чуть заметно, но голос стал теплее.

— Кружки у вас есть? — спросил он, роясь в шкафу. — Гости редкость, а одному чаи гонять скучно.

Винделор вытащил помятую жестяную кружку, Илай — потёртую, но чистую. Старик кивнул, зачерпнул снега из ведра, поставил чайник на печь, бросив туда листья из банки.

— Чай лесной, не магазинный, — буркнул он, разливая кипяток. — Пейте, пока горячий. Метель до утра не уймётся, ночуете тут. Только не храпите — придушу.

Он сел напротив, грея руки о кружку, посмотрел на них не как на чужаков, а как на людей, которых стоит послушать.

— На юго-восток, говоришь? — прищурился он, отхлебнув чая. — Куда несёт?

— К Чёрному морю, — ответил Винделор, глядя в кружку. — Слухи ходят, там жизнь получше.

Старик поставил кружку, потёр мозолистые пальцы.

— Бывал я там. Лет двадцать назад. Море как море. Что там особенного?

Винделор помолчал, подбирая слова. Илай подался вперёд:

— Говорят, там место есть. Люди в гармонии живут. Без войны, без этого, — он обвёл рукой хижину, их суровый мир. — Работают вместе, делятся. Как семья, только большая.

Старик замер, взгляд стал стеклянным, пальцы сжались и разжались — привычка, выкованная годами.

— Жили вместе, делились, — пробормотал он, повторяя слова. — Где-то я это слышал.

Он откинулся назад, усмешка собрала морщины в уголках глаз.

— Фанатики, что ли? — бросил он, и в голосе смешались насмешка и тень старой памяти.

Винделор и Илай переглянулись. Метель выла громче, а в хижине повисла тишина, нарушаемая треском огня.

Глава 9

Утро ворвалось в хижину скрипом ставень и воем метели, гнавшей снег с яростью, будто небо решило похоронить лес под белым саваном. Винделор проснулся первым — дыхание вырывалось густыми облаками, оседая в холодном воздухе, пропитанном запахом старого дерева и угольной золы. Он потёр шею, всё ещё ноющую после удара старика, и прищурился, глядя на щели в ставнях. Сквозь них пробивался серый свет, но за окном не было ничего — ни голых ветвей, ни тёмных стволов, только белая мгла, густая, как пелена забвения. Ветер стучал в стены, живой и злой, и где-то вдали хрустнула ветка, рухнувшая под тяжестью льда, — звук резкий, как выстрел в тишине.

Илай ворочался у остывшей печи, кутаясь в потёртый плащ. Меховая подкладка, что он штопал с упрямством ребёнка, топорщилась клочьями, и в полумраке казалось, будто он обнимает старого зверя, давно мёртвого, но тёплого. Дыхание его было неровным, прерывистым, как у человека, бредущего во сне по руинам прошлого. Винделор бросил на него взгляд, но промолчал — будить не стал. Он поднялся, суставы хрустнули, как сухие ветки, и шагнул к окну, пытаясь разглядеть что-то за снежной стеной. Видимость — шагов пять, не больше. Лес, вчера ещё проводник, стал ловушкой, и он чувствовал это — в холоде, грызущем кости, и в тишине, давившей, как тень. Вчера он думал, что лес — путь к свободе, но теперь это была клетка, белая и бесконечная. Илай, свернувшийся у печи, казался моложе своих лет — мальчишка, заблудившийся в чужом доме, — и Винделор вдруг понял: здесь, в хрупкой безопасности, они впервые могли выдохнуть, но даже она трещала, как лёд под ногами.

Старик, Мик, возился у печи, подбрасывая дрова из груды в углу. Движения были резкими, точными, как у человека, выживающего одного — без суеты, без лишнего. Куртка из волчьего меха висела на нём, как вторая кожа, а пальцы, узловатые и обветренные, ломали ветки с лёгкостью, будто те были нитями судьбы. На поясе болталась жестянка с выцветшей надписью — «Made in…» — осколок мира, стёршегося, как буквы под его рукой. Кашель вырвался из груди, короткий, глубокий, заглушил треск поленьев. Он сплюнул в угол, в тёмное пятно на полу, и бросил через плечо, не глядя:

— Если думаете уйти — забудьте. Метель сожрёт вас раньше, чем волки найдут кости. Сидите, пока не стихнет.

Винделор повернулся, взгляд скользнул к старику. Голос Мика был хриплым, как треск льда, но в нём не было ни страха, ни злобы — только правда, холодная и голая. Он кивнул, соглашаясь, но спросил:

— Долго она будет?

Илай сел, потирая глаза, и добавил, глядя в пол:

— А если волки учуют дым? Вчера выли близко.

Мик вытащил остатки вчерашней похлёбки — густую жижу из крупы и консервов. Запах варева смешался с дымом и сыростью, пробуждая голод, что Винделор гнал весь день. Старик разлил её по трём жестяным кружкам, чёрным от сажи, сунул одну Винделору, другую Илаю.

— Может, день. Может, неделю, — ответил он, усевшись на стул, скрипнувший под весом. — Снег тут хозяин, а вы — чужаки, сунувшиеся без спроса. Волки далеко, дым их не манит — они умнее вас. Но вы чуть не сдохли не от них, а от дурости.

Пар поднимался от кружек, расползаясь по хижине, но не заглушал мыслей, роившихся в голове Илая. Он чувствовал себя уязвимым — не из-за старика, а из-за правды в его словах. Никогда он не замечал, как за ним следят, как ловят его шаги. Может, в руинах «Тридцать первого» кто-то дышал ему в спину, а он не видел? Мысль вгрызалась глубже, чем он хотел. Винделор стиснул зубы, промолчал. Илай покраснел, уткнулся в кружку, где плавали серые крупинки. Мик продолжил, голос стал ниже, резче: