Виток эволюции

Рядом находилось тело белокурого великана в небесно-голубом фельдмаршальском мундире с пурпурной отделкой и массой орденов.

Скорее всего, противники украли эти тела в одном из наших провинциальных телохранилищ, подкрасили их, нарядили покрасивее и после этого выставили напоказ.

— Мэдж, назад! — крикнул я.

Но было поздно, меднокожая женщина с шатрезоовыми волосами зашевелилась. Сразу же завыла сирена, и со всех сторон на тело, в которое вошла Мэдж, набросились солдаты, которые оказывается прятались до поры до времени в засаде. Это телохранилище оказалось ловушкой для амфибионтов.

У тела, в которое вселилась Мэдж, были связаны щиколотки, так что она не могла сделать те несколько шагов, необходимых для выхода из тела.

Солдаты схватили ее и торжественно понесли. Так Мэдж превратилась в военнопленную. Я немедленно влетел в первое попавшееся тело — им оказалось тело маскарадного великана фельдмаршала, и попытался спасти свою жену. Но ничего у меня не вышло, тело белокурого красавчика тоже оказалось ловушкой, и у него были связаны щиколотки. Солдаты поступили со мной так же, как и с Мэдж.

Молодой майор, командовавший операцией, принялся отплясывать джигу прямо на обочине, так он был доволен. Его буквально распирало от гордости. Кстати, это был первый человек, которому удалось поймать амфибионтов. А это, естественно, могло сойти за самый настоящий подвиг. Они ведь пытались воевать с нами уже довольно давно, извели неимоверное количество миллиардов из своего бюджета, но такой успех выпал на их долю впервые.

Когда нас доставили в город, люди выглядывали из окон, размахивали флажками и кричали "ура!". Солдаты дали волю своим чувствам и издевались над нами, как могли. В этом городе проживали люди, не желавшие делать свою жизнь двойной. Они считали, что самое ужасное для человека — это стать амфибионтом. Здесь собралось огромное количество непохожих друг на друга людей, здесь были люди различных национальностей, всех цветов кожи, были среди них высокие, а были и низкие — всякие. Они приехали сюда со всего мира, чтобы противостоять нам, амфибионтам, защищая, как им казалось, свою жизнь.

Вскоре выяснилось, для чего мы с Мэдж понадобились им, мы должны были предстать перед всенародным судом. Ночь мы провели в тюрьме, связанные, как поросята, а утром нас привели в здание суда, где заранее были установлены телекамеры.

Мы очень устали, я и не помню, когда мне в последний раз пришлось так долго проторчать в теле. Это было ужасно, мы даже не смогли как следует поспать, потому что наши тела буквально скрутило от голода. А ведь всем телам, какими бы сильными они не казались, требуется по крайней мере восемь часов сна.

Нам предъявили обвинение в государственном преступлении, наши противники специально для нас разыскали подходящую статью — «дезертирство». По их мнению, все амфибионты трусы, потому и покинули свои тела как раз в тот исторический момент, когда для спасения человечества от них требовались великие, героические свершения.

Надежды на то, что нас оправдают, не было никакой. Наши противники устроили эту комедию с судом только для того, чтобы можно было поднять крик и объявить своим сторонникам, что они во всем правы, а мы — во всем виноваты. Народу в зале суда собралось очень много, но сразу было видно, что все собравшиеся — начальники. Держались ни с достоинством: мужественно, благородно, всем своим видом демонстрируя переполнявшее их негодование.

— Мистер амфибионт, — обратился ко мне обвинитель. — Вы взрослый человек и должны помнить то время, когда всем людям приходилось обитать в собственных телах, когда люди дорожили своей жизнью, честно трудились и самоотверженно боролись за свои идеалы?

— Я помню, что тела постоянно затевали драки, и наши руководители ломали себе голову, не зная, как это прекратить, — вежливо ответил я. — Если чтонибудь и интересовало тогда людей, так это, как прекратить эти драки.

— А что бы вы сказали о солдате, который покинул поле боя в разгар сражения?

— Я бы сказал, что он здорово перетрусил.

— По-вашему, он был бы виноват в поражении?

— Естественно.

Тут спорить было не о чем.

— А разве амфибионты не бежали с поля сражения, предав человечество в самый разгар борьбы за существование вида?

— Но мы продолжаем существовать, если вы считаете, что мы лишили себя жизни, то вы ошибаетесь, — возразил я.

Это была чистейшая правда. Мы не победили смерть, да и не стремились к этому, но, безусловно, во много раз увеличили продолжительность собственной жизни, если сравнивать со сроками, которые отпустила природа телам.

— Вы сбежали и уклонились от выполнения своего долга! — выкрикнул обвинитель.

— И вы бы убежали из горящего дома, сэр, — сказал я.

— Мы, оставшиеся людьми, вынуждены теперь сражаться в одиночку!

— Дверь, в которую мы выбрались ни для кого не закрыта. Все вы можете в любой момент освободиться от своих тел, стоит только этого захотеть. Для этого достаточно отделить то, что хочется вашему телу, от того, что хочется вам лично, и сосредоточиться…

Судья с таким остервенением застучал своим молотком, что я испугался, не разлетится ли тот на куски. Наши противники давно уже сожгли все книги Кенигсвассера до последнего экземпляра, и теперь им совсем не улыбалось пустить в прямом эфире по всей телевизионной сети лекцию о том, как избавляться от тел.

— Если вам, амфибионтам, будет все сходить с рук, то все люди откажутся от ответственности за судьбу цивилизации и покинут свои тела. И тогда все пойдет прахом, и общественный прогресс, и привычный нам образ жизни, и…

— Разумеется, — согласился я. — Так для этого все и делается.

— По-вашему, люди не должны больше трудиться ради достижения своих идеалов? — вызывающе спросил он.

— У меня прежде был друг, так он семнадцать лет подряд просверливал на фабрике круглые дырочки в маленьких квадратных штуковинах. А для чего они нужны, так и не узнал. А другой выращивал виноград для стекольной фабрики. В пищу этот виноград не шел, а выяснить, зачем компания покупает его, он тоже не сумел. Меня от этих историй просто тошнит, но это только сейчас, когда на мне тело. И все же, как вспомню, чем зарабатывал себе на хлеб, меня прямо выворачивает наизнанку.

— Значит ли это, что вы презираете человечество и все его свершения? спросил обвинитель.

— Вовсе нет, я люблю людей, и гораздо сильнее, чем раньше. Мне просто горько сознавать, на что люди вынуждены идти, чтобы ублажать свои тела. Если бы вы решились стать амфибионтами, то сразу увидели, что люди становятся по-настоящему счастливыми только, если им не приходится думать о том, где раздобыть еды для своего тела и как защитить его зимой от холода, и что с ним будет, когда оно совсем износится.

— Но, сэр, это же означает, что пришел конец всем честолюбивым замыслам, это же конец величию человека!

— Про величие я вам ничего сказать не могу, — ответил я. — И среди нас есть люди, которых иначе как великими и назвать нельзя. Они были великими и в телах, остаются таковыми и избавившись от них. Но самое главное — мы победили страх, понимаете?

Я уставился в объектив ближайшей телекамеры.

— Вот это и есть самое великое завоевание человечества за все время его существования.