Водовозовъ & сынъ
Шрифт:
Позже, когдаМитенькауже прибыл домой -- Боже! как они все не хотели называть его Митенькой, Аркашей хотели, хотя Водовозовым (при том, что Альбинаосталась при собственной фамилии: Король) -- Водовозовым записали с удовольствием -- позже гадливость несколько поутихла, рассосалась, по крайней мере по отношению к Альбине, однако, и по отношению к Альбине касалось это только дня, потому что ночью, в постели, гадливость всегдавозвращалась и прогрессировала. Альбина, оправившись от родов, все чаще и властнее заявляласупружеские права, и одному Богу известно, чего стоило мне -- и чем дальше, тем большего -- обеспечивать их. Неотвязно, неотвязно, осязаемо мерещился в такие минуты отвратительный прыщавый негр с вывернутыми серыми губами, серыми ладошками и подушечками пальцев и серой, должно быть, головкою стоящего члена -- первая, до меня, альбининаромантическая любовь, впрочем, не вполне романтическая: с дефлорацией -- и я только теперь понял, как правабылаомерзительная ЛюдмилаИосифовна, когдавыговариваладочери заизлишнюю со мною откровенность: этот эпизод и впрямь лучше бы Альбине от меня скрыть. Негры, евреи, время от времени ловил я себя наскверной мысли, негры, евреи -одно похотливое, потное, вонючее племя.
Митенькарос, и, Господи! с каким напряжением вглядывался я в маленькое личико, едване каждое утро опасаясь, что начнут проявляться чужие, ненавистные черты: тестя, Людмилы Иосифовны, -- но, к счастью, нет: Митенькаоказался совсем-совсем моим сыном: белокурым, с серыми глазками, и вполне можно было ошибиться, глядя намою ново-троицкую фотографию сорок четвертого года, будто это не я, аон, и многие ошибались. Правда, дальше внешнего сходствадело
А зату, родильную, ночь тещамне отплатиласполна: когдая пришел в ОВИР, чтобы забрать должные уже быть готовыми документы, капитан Голубчик со злорадным сожалением развеларуками и сказала, что у бывшей моей жены появились ко мне материальные претензии, алименты, так что моей выезд ставится под вопрос, и мне тут же все сделалось ясно, абсолютно, я даже не поехал к Альбине, про которую понимал, что она -- фигурадесятая, апрямиком -- к Людмиле Иосифовне, и та, брызжаслюною ненависти, добрые полчасаприпоминалаи все свои подарки: рубашки там разные, зимние югославские сапоги завосемьдесят рублей, браслет для часов, и устройство в МИНАВТОЛЕГТРАНС, и кооператив, и, главное -обманутое доверие, ая, хоть терпел ее монолог, в первый же момент встречи сознал отчетливо, что приехал зря, что объясняться и просить бессмысленно, что номер окончательно дохлый и реанимации не подлежитю
Как-то вдруг, сразу потемнело кругом, и я понял, что логово вынесло меня закольцевую: я вел его машинально, не думая куда, и его, естественно, потянуло загород, накрившинскую дачу, где я, оставив кооператив Альбине с Митенькою, жил последние месяцы, все месяцы после подачи, но сейчас ехать тудабыло самоубийственно: чтобы не заболеть, не издохнуть, следовало залезть в горячую ванну, которой надаче не было, следовало выпить аспиринаи аскорбинки, следовало, наконец, одеться и, кроме всего, -- надаче могланочевать Наташка, крившинская дочка, которая слишком часто в последнее время повадилась тудаездить и, кажется, без ведомародителей; предстать перед семнадцатилетней девочкою в том виде, в котором я пребывал, даже прикрывшись митенькиной простынкою, я позволить себе не мог. Я остановил машину, выглянул, вывернув голову, в разбитое окно: что там летучие мои курочки, мои ведьмочки, вьются ли роем, не отвлеклись ли начто, не отстали ли? но было темно, ни чертане видно, и, плюнув наних, я резко развернул логово и погнал назад, в Столицу Нашей Родины, наКаширку, к единственному дому, где меня приняли бы в любое время, любого. К дому, где жилапервая моя женаМашасо своей тоже семнадцатилетней девочкою, которых -- ради Альбины, ради Митеньки -- обеих я бросил, потому что машинадевочкабыладевочкаи не моя.
Батюшки! бедный Волчонок! сплеснуларуками старенькая, заспанная, со свалявшимися волосами Маша, и уменьшение моего имени, прежде так раздражавшее, показалось сейчас необходимым, словно без него и не отогрелся бы я никогда. От Маши пахло парным молоком и жаркой постелью. МашаРодина. По мере того, как тепло горячей ванны проникало в меня, я все отчетливее чувствовал, насколько замерз, все сильнее меня колотило, и зуб в буквальном смысле не попадал назуб. Окончательно я не отогрелся и под огромным пуховым памятным мне одеялом, и едвазадремал, обняв уютную, словно по мне выкроенную Машеньку -- затрещал будильник: ей наработу, и я сквозь полусон смотрел, как Машапричесывается, одевается, и впечатление создавалось, будто вернулось то невозвратимое время, когдая студентом-дипломником приехал из Горького напрактику в Москву. 8. КРИВШИН КогдаВодовозов студентом-дипломником приехал из Горького напрактику в Москву, наАЗЛК -- в ту пору еще МЗМА -- он в первую же неделю сумел прорваться к главному конструктору и заставил выслушать свои идеи, накопленные загоды учебы: и про общую электронную систему, и про паровой двигатель, и про керамические цилиндры -- все это с эскизами, с прикидочными расчетами -- и Главный, человек пожилой, порядочный и добрый, признал в Волке и талант, и техническую дерзость, но тут же разъяснил неприменимость превосходных сих качеств в данных конкретных условиях: при современном уровне мирового автомобилестроения пытаться выдумать что-то свое равносильно, извините, изобретательству велосипеда; прежде следует освоить уже существующие наЗападе конструкции и технологии, анадежды и наэто никакой, потому что никто не дает денег; правда, купили вот, кажется, завод у Фиата, но покасолнышко взойдет -росаочи выест, так что, если Волк намерен реализовывать свои идеи, пусть отправляется в оборонку, наящик -- там тебе и валюта, и все возможности применить талант (нет! сказал Волк; я не хочу работать навойну; это принципиально!)ю что ж, тогдаон, Главный, даст Волку кой-какие -- мизерные, разумеется, пусть он не обольщается -- возможности; что мелкие волковы улучшения Главный, попробует в конструкцию иногдавносить, хотя и это дело неприятное: машины народ берет и так, аперестраивать держащуюся чудом технологическую цепь рискованно -- но Волк должен сам -- тут Главный ему не помощник -- уладить вопрос с пропискою и жильем.
Вопрос уладился через брак с Машей Родиной, чертежницею техотдела, нашесть лет старшей Волка, ответственной съемщицею восемнадцатиметровой комнаты в квартире гостиничного типа, матерью-одиночкою. Машабылахорошамягкой, неброской, глубокой красотою чисто русского типаи с поразительной отвагою, в которой вряд ли отдаваласебе отчет, тащиладом; к Волку Машаотносилась нежно, совершенно по-матерински, и, если б не ее девочка, с которой Волк мало что держал обычный свой резкий тон -- которую никак не умел полюбить -- то есть, полюбить нутром, не рассуждая, прощая все, как его самого любиламать, как любилаМаша -- совместная жизнь их продлилась бы, возможно, много дольше, чуть ли и не до смерти, и никакой Альбины не появилось бы, и никакой даже эмиграции, хотя связь между эмиграцией и Альбиною Волк нервно отрицал.
Занесколько лет относительной свободы, предоставленной Главным, Волку удалось получить около полусотни авторских свидетельств, кое-что запатентовать, кое-что даже внедрить, защитить кандидатскую и выстроить логово. Главный доброжелательно наблюдал заВолком и часто, зачашечкою кофе, приносимого секретаршею, болтал в Водовозовым так, ни о чем, и, грустно глядя, похлопывал по плечу.
КогдаВолк женился наАльбине Король, проблемажилья сновасталаво весь рост. В свое время завод дал Маше и Водовозову, собственно -- Маше, но числилось, что и Водовозову, взамен гостиничной комнатки двухкомнатную наКаширке, и разменивать ее теперь оказалось неизвестно как даи непорядочно, ожидать же от заводадругую площадь раньше, чем к началу следующего века, представлялось глупым идеализмом. Но жить дольше с тестем и тещею!.. Тем более, что последняя, всех меряя по себе, сильно опасалась, как бы Волк не развелся с Альбиною и не стал бы делить их хоромы -- и вот деятельная, всезнающая ЛюдмилаИосифовнаразнюхала, что в МИНАВТОЛЕГТРАНСе запускается кооператив и нашлаходы, чтобы зятя взяли в МИНАВТОЛЕГТРАНС наслужбу и в кооператив записали. Сопротивляться теще -- дело бессмысленное, и Волк стал чиновником министерства. Поначалу, со свежа, это показалось даже и ничего себе, но шли месяцы, и отсутствие конструкторской работы, складываясь с домашними неурядицами, сказывалось все сильнее, и Волку делалось невмоготу. Но по крайней мере до сдачи кооперативао смене службы думать было нечего.
Кооператив, наконец, сдался, но сдался, кажется, слишком поздно: отношения Волкас женою дошли до того, что он и представить не мог, как окажутся они наедине в пустой квартире, наедине, потому что тещасобиралась напенсию и внукаоставлялау себя. Переезд затягивался, затягивался, затягивалсяю
Волк попытался прощупать почву для возвращения назавод, в КБ, настарое место, но там уже установились другие порядки: Главный умер, его
место занял человек, с которым у Волкаотношения сложились ниже средних, даи прежняя работас временного отдаления потерялабылую привлекательность: все это, конечно, не годилось утолить творческий его аппетит, в последние годы сильно выросший, все это было -- голодный, в обрез, паек. Карцерный рацион.В феврале семьдесят девятого Волку исполнилось тридцать семь, и, лежав постели, глазав потолок, после маленького торжества, устроенного Людмилой Иосифовною согласно семейной традиции, хоть и вопреки желанию его виновника, Волк ощутил вдруг совершенную безвыходность собственного положения, ощутил время, безвозвратно проходящее сквозь тело, сквозь мозг, уносящее жизнь, и, растолкав супругу, что сладко спалаот полбутылки шампанского, сказал: мы должны уехать отсюда. Альбинане поняла: да-да, конечно, буркнула, мы ж договорились: после праздников, подосадовала, зачем разбудил, и, коль уж разбуженная, полезламаленькой своей, сильной, сухощавой ручкою с мозолями напальцах от струн, к волкову паху. Водовозов отстранился и пояснил: уехать отсюда. Из Союза. Уехать в Америку.
Конечно же, разговоры об уехать в этом доме, как и в большинстве еврейских московских домов, как и во многих не еврейских, шли постоянно, и даже шансы Волканауспех там взвешивались, и все такое прочее, но было это простым чесанием языков, так что теперь Альбинадаже испугалась. Нет! вскрикнула. Ты в своем уме?! Действительно, здесь онасо своими песенками приобреталавсе большую популярность, разные престижные НИИ приглашали выступать занеплохие деньги, онакаталась то в Ленинград, то в Киев, то еще куда-нибудь, три ее стихотворения появились в толстом журнале с предисловием знаменитости, и скоро предстоял концерт нателевидении, и тщетно стал бы Волк доказывать ей, что время песенок прошло, что онасо специфическим своим талантом опоздалавыпасть лет напятнадцать, что все это похмелье, отрыжкахрущевская, что все это уйдет в трубу и никому в конечном счете не принесет радости -- даон и не очень рвался доказывать, потому что, если и звал Альбину с собою, то для того только, чтобы вывезти сына. Хорошо, ответил Водовозов. Тогдамы разводимся, я делаюсь евреем и уезжаю один. Один означало без Митеньки, но что же, думал Волк, выйдет хорошего, если я загублю свою жизнь ради сына, аон -- ради своего сына, и так продлится без конца. Дурная бесконечность. Кольцо Мебиуса. Змея, кусающая собственный хвост. Уезжай, ответилаАльбина: у нее, кажется, кто-то уже был, какой-нибудь негр, иначе так легко онаВолкане отпустилабы. Я оставляю тебе квартиру, сказал Водовозов, аты, надеюсь, не потребуешь с меня алиментов. Ты ж знаешь: деньги, какие были, я вколотил в первый взнос и теперь все равно взять с меня нечего. Но ты не волнуйся: Митенька -- единственная моя привязанность наземле, и я, разумеется, стану посылать вам и доллары, и вещи. Я надеюсь, ты не научишь его меня забыть и со временем мы увидимся. Хорошо, утвердилаАльбина. Я согласна. Когдапойдем наразвод? Завтра, уронил Водовозов. Завтра. 9. ВОДОВОЗОВ Как выяснилось позже, я пролежал в беспамятстве с легкой формою менингитабольше десяти суток; врачи, оказывается, сильно опасались если не замою жизнь, то, во всяком случае, замой рассудок: при менингите в мозгу образуются какие-то спайки, водянка, в общем, черт знает что, и кора, говорят, может разрушиться необратимо. Я, славаБогу, ничего этого не понимал, анаходился в одной бесконечно длящейся ночи, которую некогда, лет пять назад, прожил в натуре, асейчас проживал и проживал снова, одну и ту же, одну и ту же, одну и ту же, и, должен заметить, очень натурально проживал, по этой натуральности, может, только и догадываясь временами, что тут бред, но так ни разу до концаи не прожил: сновидная память, словно иглав перекошенном звукоснимателе, то раньше, то позже срывалась с ночи, как с пластинки, наее начало, и снова, в сотый, в тысячный раз я зарулем логоваотыскивал чертову дорогу к законспирированному горкомом комсомолалугу, где должен был произойти чертов ночной слет бардов и менестрелей, КСП, как называли они, клуб самодеятельной песни, и мы то и дело проскакивали нужные повороты, хотя Альбина, уехавшая раньше нагоркомовском автобусе, честно старалась объяснить все в подробностях -- и мы проскакивали повороты, и останавливались, и то я сам, то Крившин, то крившинская двенадцатилетняя Наташка, которую он взял с собою, голосовали, пытаясь выяснить у проезжающих, кудасвернуть начертов луг, но, наконец, добрый десяток раз проскочив и развернувшись, мы выехали нанужную дорогу, проселочную, разбитую, раскисшую от недавних дождей, по которой то тут, то там попадались севшие накардан Ыжигулиы и Ымосквичиы, завязшие по самые оси мотоциклы, и в довершение всего возник перед нами овраг, через который -- несколько разъехавшихся, скользких бревен, и в щели между ними легко провалилось бы любое колесо, и никто, естественно, не решался преодолеть намашине или мотоцикле этот с позволения сказать мостик, аоставляли транспорт наобочине, напримыкающей полянке, в леске и шли дальше пешком, тащанасебе палатки, магнитофоны, гитары -- один я, вспомнив раллистское прошлое, рванул вперед и проскочил, и потом сновапроскочил, и снова, и снова, и так сотни, тысячи раз -- вероятно, в пластиночной бороздке образовался дефект -- но минут через пятнадцать все же появился перед нами законспирированный горкомовский луг с наскоро выстроенным, напоминающий эшафот помостом, с лихтвагеном и автобусами, проехавшими как-то, надо думать, иначе, другой дорогою -- с огромными прожекторами, с палатками, семо и овамо растущими прямо наглазах, и в сотый, в тысячный раз мы разбивали с Крившиным нашу палатку, и уже темнело, и народ прибывал, и вопреки всей горкомовской конспирации становилось его видимо-невидимо: десять тысяч, сто, я не знаю, я не умею считать эти огромные человеческие массы, я не люблю мыслить в таких масштабах, -- и вот уже глухо заурчал лихтваген, изрыгая черные клубы солярочного дыма, и зажглись прожектора, и напомосте, перед целым кустом микрофонов, появилось несколько человек с гитарами -- Альбинасреди них -- и запели хором, фальшиво и не в лад: возьмемся заруки, друзья чтоб не пропасть поодиночке, и потом вылезли горкомовцы и сноваи сноваговорили одно и то же, одно и то же, одно и то же, апотом начались сольные выступления, и Альбинапелачрезвычайно милые песенки: анам что ни мужчинато новая морщина -- каково слушать это мужу, даеще так публично?!
– - и тут в сотый, в тысячный раз мелькнуласиняя молния электрического разряда: кто-то по пьянке ли, по другой ли какой причине перерубил кабель от лихтвагена, и прожекторапогасли, микрофоны оглохли, усилители онемели, стало темно, шумно; крики, песни -- все слилось в неимоверный галдеж, и горкомовские функционеры бегали с фонариками и кричали, пытаясь навести хоть иллюзию порядка, и, не преуспев, преждевременно пустили намеченное напотом факельное шествие: зарево показалось из-залеска, километрах в полутора, и я подсадил крившинскую Наташку накрышу логоваи влез сам: черно-огненная змея приближалась, извиваясь, это выглядело эффектно и жутко, и функционеры в штормовках защитного цветашли впереди, и комсомольские значки поблескивали красной эмалью в свете чадящих факелов, словно змеиная чешуяю Боже! как я устал от бесконечной этой душной ночи, все пытающейся, но не умеющей добраться до середины своей, до перелома, до предутреннего освежающего холодкаи первых рассветных проседей, когдавокруг раскиданных по лугу костров уже затухали, догорали песни, живые и магнитофонныею рвусь из сил, из всехю сухожилийю Боже! как я устал, как устал, каким облегчением стало открыть, наконец, глазаи увидеть лицо, так часто мелькавшее в бреду, но увидеть реальным, повзрослевшим нанесколько лет, похорошевшим: лицо крившинской Наташки, которая, оказывается, все десять суток, почти не отходя, продежурилау моей постели.
Не сегодня завтраменя обещали выписать. Наташкапорылась в моих вещах, хранящихся у ее отца, и принеславо что одеться. Заходили проведать то Крившин, то Машас дочерью, еще мне сказали, что, когдая лежал без сознания, навещаламеня однаженщина, непонятно кто, я подумал, что Альбина, но и капитан Голубчик вполне могласоответствовать весьмаобщему описанию косноязыкой нянечки. Целыми днями я поедал принесенные в качестве гостинцаапельсины и яблоки и, глядя в потолок, вспоминал пионерский клуб ЫФакелы (ни намгновенье не возниклау меня идея, что тот просто привиделся, прибредился, хотя тайну хранить, разумеется, следовало!), размышлял о своей ситуации, и неизвестно откуда: из мракали тронутого воспалением мозгаили извне, из ЫФакелаы, сталаявляться мысль о подарке. Скальпель я отверг, дело ясное, правильно, тут и думать нечего, но подарок-то ведь не скальпель. Подарок это подарок. А им вдруг покажется, что и все равною