Военнопленные

Ночью все сразу заговорили об окружении. Само это слово было зловещим, страшным.

Наутро запылали вороха документов. Копоть пожаров стлалась по степи. Не стало боеприпасов. Кончилось продовольствие. Прекратилась вывозка раненых.

Окружение это назвали Харьковским. Случилось оно в конце мая 1942 года.

Над черной степью повисла однобокая луна. Степь гудела. На прорыв шло скопище людей — молча, без выстрела. Ревели моторы, скрежетали, лязгали гусеницы, гундосо вскрикивали грузовики.

Впереди и по бокам, как гигантская рыбачья сеть, колыхалась плетенка из трассирующих пуль.

Внезапно под ударами взрывов распался воздух. На огромное тело колонны обрушился огневой вал, хлестанул шквалом раскаленных осколков.

Несколько танков, шедших в голове колонны, рванулись вперед. Припадая к земле, за ними побежали люди. Шквал огня уже носился, сатанея, по клочку горящей степи. Он оглушал людей, бросал на землю, разметывал, вдавливал лица к колючки сухостойного бурьяна.

Высокими свечами заполыхали машины. Лошади рвали упряжь, уносили в ночь пылающие возы.

И только позади ночь молчала, сгустилась до плотной, как уголь, черноты.

В ту ночь из окружения вырвались только танки. Все, что могло еще двигаться, поспешно отступило в спасительную темень. На орошенном кровью куске поля остались изуродованные трупы да догорающие костры пожарищ.

С восходом солнца начинались бомбежки, и мы проклинали ровную и раскаленную степь.

Солнце жгло. Трупы раздувались. Над степью колыхалась густая дурманящая вонь. Мы с нетерпением ждали ночи, но она была коротка. Опять наступил рассвет.

И вместе с солнцем появились «юнкерсы». На этот раз мне уже не казалось, что бомбы обязательно попадут в меня. Я не успел подумать об этом. Столб огня вырос из земли совсем рядом. Поднял, крутнул и, размахнувшись, ударил обо что-то очень жесткое. Теряя сознание, я почувствовал, что проваливаюсь, лечу в беспредельное черное пространство. Потом движение прекратилось, я будто упал в воду, и в тот же миг все кончилось.

Пришел в себя на дне оврага. Я его узнал сразу, потому что он был единственным на нашей Малой земле. В овраге разместился медсанбат. В него сносили раненых, и, несмотря на то, что по краям были выложены знаки Красного Креста, немцы бомбили его чаще и упорнее, чем другие места.

Вновь надо мной ходили по кругу самолеты с черными крестами на крыльях. В ушах гудело. В груди билось настолько огромное сердце, что оно не помещалось в ней, распирало ребра. От этого тело казалось чрезмерно тяжелым, сплетенным из одних только нервов, ноющих каждый на свой лад.

Жгло солнце. Мучительно хотелось пить. Воздух стоял неподвижный, густой и липкий. Меня мутило.

Наискосок от меня по скату оврага медленно сползал раненый. Он то затихал на секунду, то, набрав силы, выл. Вой этот — однозвучный, стенящий — лез в каждую клетку мозга и тела, точно сверлил. Раненый заталкивал под гимнастерку синеватые внутренности, но они, извиваясь меж пальцев, вываливались в жидкую от крови грязь.

Собравшись с силами, я повернулся на бок. Притихшая боль хлестко ударила по ране, вызвала мелкую изнуряющую дрожь.

Преодолевая подступающее беспамятство, медленно пополз наверх, цепляясь за комки пересохшей глины.

Внутри жгло, будто в меня опрокинули жаровню раскаленных углей и они, рождая новую боль, издеваясь, перекатывались по пустому животу. Боль не хотела отпустить, держала меня в неудобных жестких рукавицах, однако я уже навалился грудью на метелки прошлогоднего бурьяна, и едва уловимый ветерок опахнул легким дуновением взмокшее тело. Успел заметить, что солнце свалилось куда-то вправо, и вновь потерял сознание.

2

Вечером на меня наткнулся Осипов. Он тоже ранен. На грязном бинте рука подвешена к шее, и другой рукой он поддерживал ее снизу, беспрерывно укачивал, как мать грудного ребенка. Он молчал. Только один раз обронил:

— Навоевались…

Он вылил из фляги мне в рот остатки теплой, противной водки и заставил съесть сухарь. Сухарь был твердый как камень и вонял пушечным маслом. Грыз я его долго — часа два — вперемежку с дремотой. Надо мной сидел Олег, беспрерывно укачивал свою руку и раскачивался сам. С неба подслеповато моргали звезды. В стороне Донца басовито загавкали пушки: значит, снова пошли на прорыв.

Проходила ночь. Едва наметилась зеленоватая заря. В нескольких шагах от нас — группа окруженцев. Одни подавленны, другие возбуждены — все еще во власти последнего боя.

За спиной скрипел бесцветный нудный голос:

— Какому тупице пришло в голову отдать приказ выходить малыми группами?! Мало того, что не продумали операцию, да еще один промах другим подперли. Что за чертовщина?

Голос недоуменно замолчал. Кто-то досадливо сплюнул сквозь зубы.

— Да. Чертовщи-и-ина…

По сиплому прокуренному басу я узнал подполковника Перепечая — хорошо мне знакомого командира артиллерийского полка.

Кто-то насмешливо бросил:

— Приказы командования не обсуждаются.

— А выполняются! — подхватил другой голос.

— Довыполнялись!..

Перепечай сидел в неудобной, скрюченной позе и, положив подбородок на колено поджатой ноги, грустно смотрел вдаль. Он обернулся к сидевшему чуть поодаль майору, заросшему до глаз темной бородой.

— Я во всем этом не вижу ничего неожиданного. Окружения следовало ожидать.

— Почему ты так думаешь?

— Еще за месяц до нашего наступления я уже знал, где оно будет и когда будет. Думаю, что и немцы узнали о нем, — сказал он горько. — Немцы выставили перед нами тактический заслон. Мы его смяли и бросились в прорыв очертя голову. Как только мы втянули в него все, что могли, немцы сомкнули клещи. Просто!

— А ихние потери?

— Э-э-э, дорогой, теми частями они пожертвовали сознательно. А теперь видишь, что сделали?

— Вижу, — согласился майор. — Вижу, будь они прокляты!

— Что-то долго с нами возятся. — Перепечай кивнул в сторону немцев. — Обороняться ведь один черт нечем.

Никто не ответил. Перепечай, прищурившись, глядел на светлую полоску над горизонтом.

— Умереть в бою — честь. Мертвые сраму не имут. Пленным достанется хуже, чем мертвым. На них все будут валить: и измену и позор поражений…

Каждый из нас думал о том же. Плен? А может, лучше всадить в себя пулю и разом покончить с муками — и теперешними и будущими?

Вспомнилась Александровка. И, будто читая мои мысли, толкнул меня Осипов.

— Дом культуры не забыл?

— Боюсь, Олег, с нами будет не лучше.

На меня внимательно посмотрел Перепечай.

На его пропотевшей гимнастерке рдели два ордена боевого Красного Знамени и медаль «XX лет РККА». Один орден новенький, блестящий, другой — с потертой временем эмалью. Лицо и шею прорезала сетка крупных морщин. У околыша фуражки белела седина. Но он был крепок, по-крестьянски широк в пояснице, кряжист.