Волчье море

Гизур поднялся на борт вместе с даном по имени Хрольв, который имел навык кораблевождения, а прочие даны сгрудились на берегу, вдыхая смолистый запах сосен.

Один из них, Свартар, сказал мне, что хавскип зовется «Айвур», «Свирепый», а я спросил, будут ли даны против, если мы назовем корабль «Сохатым фьордов», как заведено у Братства для всех челнов — пускай служат нам эти «Сохатые», увы, недолго.

Свартар ответил, что потолкует со своими, а я прибавил, что созову тинг и мы примем решение сообща. Свартар мне понравился, он очень быстро приспособился к новым порядкам и часто смеялся, даже над собственными невзгодами.

В юности он помогал монетному мастеру в Йорвике, лет десять назад или около того был учеником мастера по имени Фротрик, который чеканил монету для юного конунга Эадвига.

— Но я так и не освоил это дело, — признался он, когда мы стали его расспрашивать. — А потом вдруг сделал добрый чекан, уж поверьте, справный и ладный, с одной стороны надпись «Eadwig Rex» и крест, с другой имя и клеймо Фротрика. Имя конунга вышло на загляденье, а вот Фротриково я вырезал вверх ногами и наизнанку, так что прочесть его можно было только в отражении.

Все захохотали и принялись хлопать себя по коленям, когда Свартар добавил, что Фротрик на пробу поставил оттиск на чекане — а затем в ярости вышвырнул чекан на улицу, и Свартара вместе с ним.

— Так что я решил, что ремесло не для меня, и тем же летом присоединился к викингам. И до сих пор с ними.

Нового «Сохатого» объявили годным к выходу в море, пусть даже его парус, пять лет пролежавший сложенным на дворе, требовал починки, да и оснастку почти всю надо было заменить.

Я велел Радославу, Квасиру, Гизуру, Коротышке Элдгриму и шестерым данам остаться в Ларнаке, стеречь и чинить оба корабля, а затем показал Козлятам две серебряных монеты, чеканки Великого Города, и сказал, что это их доля. Один будет нашим проводником, а другой — гонцом: если на берегу что-нибудь стрясется, он известит нас об этом — Коротышка умел резать руны на дереве, и малец принесет деревяшку с письменами, которые способны прочесть лишь северяне.

— Я пойду, — воскликнул старший, стукнув себя по груди рукой в бесчисленных ссадинах. — Только мне нужны меч и щит. И еще шлем.

Финн усмехнулся, выдал ему все из своих личных запасов и хмыкнул, когда мальчишка сгорбился под тяжестью оружия.

— Как насчет доброй кольчуги, храбрый Бальдр? — Он постучал с улыбкой по верхней части шлема, в котором голова мальчишки словно утонула, и спросил, есть ли кто-нибудь дома. Потом снял шлем, взъерошил мальчику волосы и прибавил: — Думаю, обойдешься своей пращой.

Козленок засмеялся и вернул оружие, явно довольный, что избавился от такого груза. Я же сообразил, что не могу и впредь именовать его просто Козленком, и спросил, как его зовут.

Финн застонал.

— Ну чего привязался, Торговец? — он покачал головой в притворном горе. — Какая тебе разница?

Мальчик глубоко вдохнул и гордо выпятил челюсть.

— Иоанн Дука Ангел Палеолог Рауль Ласкарис Торник Филантропен Асанес, — выпалил он и широко улыбнулся. Финн ухмыльнулся в ответ.

— Имя длиннее, чем он сам, — пробормотал я. — Пожалуй, предпочту Козленка. А твой брат? Я не стану повторять ошибку и спрашивать у него.

— Его зовут Власий, — ответил мальчик и недоуменно, даже сердито уставился на нас, когда все покатились со смеху.

Затем, с копьями, круглыми щитами и в кожаных шлемах, которые прислал Тагардис, остальные даны заодно с моими людьми отправились, нагруженные мехами с водой, вяленым мясом и хлебом, в глубь острова. Едва мы двинулись в путь, начался дождь.

Три дня спустя ни дождь, ни студеный ветер, принесший сырость, и не думали униматься. Мы тем временем поднялись в холмы, постепенно забирая к востоку. Мы были уже довольно близко от Като Лефкары и городка Лефкара, по слухам, оплота Фарука, а дождь все лил, оседая пеленой влаги на лицах и ресницах. Правда, для северян было достаточно тепло, чтобы мы как следует пропотели под броней.

Те, чья очередь была нести тяжелые мешки, которые я распорядился взять с собой, ворчали вдвое больше остальных, и никому не нравилось постоянно ходить мокрым.

Разведчики вернулись с трех разных направлений. Все они были данами, ибо никто из дюжины моих побратимов не был особенно силен в охоте или следопытстве. У данов нашлось трое, и лучшим из них был Хальфред, тот, что выступил против Траина. Его называли Косоглазым — левый глаз у него словно прилип к носу; но, косоглазый или нет, он читал следы с той же легкостью, с какой монахи разбирают латынь.

Он был сухощавым и сноровистым и раньше трудился на Кнуда, обитавшего в Лимфьорде. Кнуд славился по всей Дании как скряга, обретший богатство работорговлей — он похищал эстов и ливов по всему побережью Балтики и продавал их купцам из Дюффлина и Йорвика.

От него требовалось, сказал Хальфред Косоглазый, находить беглецов, а поскольку Кнуд не тратился на стражу, работы было много, но в конце концов ему это занятие стало надоедать. Мало-помалу он отдалился от родни — никому не хотелось водиться с охотником на людей, пусть даже рабов.

Я порадовался скупости Кнуда — как выяснилось, Хальфред читал следы на земле, как мой отец когда-то читал ветра и течения, — ни в чем не уступал прежним нашим разведчикам, Носу Мешком и Стейнтору, которых Один забрал в Вальгаллу.

— Там одно из Христовых мест с куполом, Торговец, — сказал Косоглазый, обращаясь ко мне так, как обращались Финн и другие; это был хороший признак. — Все разрушено, как и говорил Козленок.

— Это место называется церковь, — вздохнул брат Иоанн. — Сколько раз тебе повторять?

Двое других разведчиков, Гарди и Хедин Шкуродер, сморкаясь сквозь пальцы, рассказали, что не видели ничего, кроме дождя, скал и холмов вдалеке.

— Ни единой живой души, — мрачно проворчал Шкуродер, — правда, мне попался козий помет, значит, что-то все-таки живет в этой Богом проклятой глуши. — И, как подобает служителю Христа, которым он назвался, он повинился перед мокрым братом Иоанном и осенил себя крестным знамением, одновременно сотворив знак против зла во славу Одина.