Вольер (сборник)

Неожиданность случилась в том, что Фавн пошел отнюдь не прочь от голубеющих на краю рощи камней, а, напротив, прямо к ним. Прямо на них, так оно вернее, – сказал про себя Тим и отчего‑то испугался. Беды в тех камнях не таилось вроде никакой, но все равно ему стало страшно. Потому что непонятно, зачем к ним идти? Стоят себе и стоят – это пока далеко, а подберись поближе, кто знает? Нет уж, за подмогу благодарствую, но довольно, кушали! Замедлил шаг. Вспомнил он и руку Лжерадетеля на своем плече, и мертвенный хлад, приключившийся от ее прикосновения. Хотя чего ему и терять‑то теперь? Через ВЫХОД он прошел, а как обратно попасть, да и пустят ли в то «обратно»? Как‑то все здесь не так. Очень нарочно, затейливо и обманчиво. «В этом мире все не то, чем поначалу кажется», – тут же вновь пришли на ум пророческие речи Фавна. А вдруг старик и прав? Будто бы он, Тим, сейчас во сне, и что снится ему, то и нужно проверять – явь или морок, или того и другого понемножку.

И вот когда подошли они к голубеющим во тьме холмам вплотную, когда уже – дотянись и коснись пальцами, если ты смел или безумен, вот тогда Тим и догадался сразу, будто резануло его. Это дом. Человеческий дом. И то постороннее в нем, что невиданной доселе формы. Все равно есть дверь – словно из цельного дерева вырезанная темная и теплая поверхность, как раз нужного размера. Стало быть, вершина тех холмов и будет крыша. А прозрачный камень, если думать и дальше по порядку, может быть, окна. Что дом от макушки до подножия человеческий, в том Тим нисколечко не усомнился. Зачем, к примеру, Радетелям крыша или проем входной, коли по небу они свободно парят и куда угодно в нем летают. И ни ливень им не страшен, ни град, потому что их обитель – превыше всех небес. Да разве почтут они за труд разогнать тучку дождевую или вьюгу снежную! Вот уж кому дом ни к чему. Тем паче с окнами, да с дверями, да еще мхами расцвеченный: неужто Радетели, ежели такие всемогущие, не захотят себе звезды с дальних небес собирать в украшение?

Фавн тем временем осторожно повернул здоровенную рукоять. Обычную дверную рукоять, что и в каждом поселковом домишке имеется. Разве непривычно искристого железа и вырезаны на ней узоры причудливые, будто бы фигура скалящегося в злобе зверя. Тим и в «Азбуке» такового не видывал. Хотя уж где‑где, а в ней на всякое сказочное зверье нагляделся. Помнил он и «льва рычащего», и как «слон пьет хоботом», но вот такой лютой шишковатой головы, утыканной колючками, с глубокими ноздрями и клыкастой пастью, из коей торчал собственный же хвост гада, нет, такого доселе он не видал.

– Фавн, а Фавн! – позвал он, едва тяжелая на вид, гладкая дверь начала приоткрываться. – Слышишь, старый, это чего? Или кто? – спросил он и указал на чудище, не выдержал все‑таки томления любопытства, хотя втайне изругал себя: ишь, нашел подходящее время, сейчас для досужих расспросов самый‑то раз!

Фавн замер на полдороге «отсюда‑туда», а дверь сама продолжала раскрываться, хотя и не держался уже старик за рукоять. Еще бы, решил, наверное, будто Тим с ума съехал, если лезет нынче с пустяками. Однако же не заругался, но и ответил не слишком‑то любезно: – Кто‑кто? Дракон‑уроборос! Ну? – последнее означало, мол, не задавай глупых вопросов. Или: легче тебе теперь от этого стало, что ли?

Не легче, это верно. Но от дальнейших расспросов Тим счел за лучшее воздержаться. Хотя не понял ничего, да и слово само толком не запомнил. Ракоброс какой‑то. Ну пусть. Только чего же он своим хвостищем давится? А Фавн уже вступил внутрь дома. Тим поспешил за ним. След в след, как велено. И черт с ним, с этим ракобросом. После разберется. Если будет на то отпущен срок.

Далеко зайти они не успели. Поблизости у входа на розовеющей, как майская сирень, стене загорелось небольшое окошко, будто в Зале Картин, но там громадина от пола до потолка, а туточки махонькое, ладошки с две в высоту и то едва будет. В окошке появилось лицо, неживое, а словно нарисованное с трех сторон в воздухе, хотя окошко‑то было плоское. Опять все не так, как кажется! – в сердцах про себя прикинул Тим, и также про себя ругнулся. Потом раздался дребезжащий, будто ворчливый голос, это‑то не в диковинку, таково и «колдун» лечебный разговаривает, и «домовой», когда его детишки не слушают.

– Вилла «Монада» приветствует вас от имени всех ее обитателей. Добро пожаловать! Я здешний смотритель и дворецкий Поллион. Как прикажете о вас доложить?

– Ага, стало быть, Поллион, – вовсе не смотрителю, а как бы невесть каким своим мыслям ответил Фавн. А потом неожиданно обратился к Тиму: – Ну‑ка, парень, дай мне свой ножик. Да побыстрее.

Тим и не думал возражать. Да и как иначе? В этом новом, призрачном мире Фавн был его единственной реальной надеждой, и уж кому‑кому, как не старику, знать лучше, что теперь делать. Он вытащил из‑за пояса саморез, протянул рукояткой вперед. А дальше… Что произошло дальше, вообще было неописуемо. Вместо ответа на дружелюбные приветственные слова этого игрушечного Поллиона из окошка Фавн взял, да и полоснул со всех сил по поверхности стены в том самом месте, где было улыбающееся неживое лицо. И виданное ли дело? С шелестящим, жутковатым скрежетом разъехались в разные стороны обвисшие куски картинки, полилась наружу ядовито пахнувшая, густая зеленая краска вперемешку с острыми, блестящими кусочками льдинок. И все. Голос пропал. Лицо в окошке тоже. Да и окошка уже как такового не было. Что же это Фавн наделал‑то? Испортил нужную в хозяйстве вещь, да еще чужую. Здешним обитателям неудобство и расстройство. И нарушение второго завета, не самое тяжкое, конечно, но все же. Нехорошо это. Однако додумать до конца нравоучительную заботу сию Фавн ему не дал. Потянул Тима за руку прочь:

– Идем скорее. Незачем тут, при дверях, стоять, – потом будто бы вспомнил что‑то, пошарил внутри зияющей дыры на том месте, где было прежде улыбчивое лицо. Раздался неприятный щелчок, из отверстия повалил белесый едкий дым. – Вот так‑то лучше, – напоследок злорадно обронил сквозь зубы Фавн.

Они вступили в глубь темного, едва освещенного проскальзывающими снаружи синеватыми бликами незнакомого дома. Заблудиться в нем было проще, чем в самых непроходимых крапивных зарослях. Сплошные длинные комнаты и повороты, и еще комнаты, круглые и многоугольные, узкие и расходящиеся в стороны, что твоя Соборная площадь. Тиму чудилась в них какая‑то цепная бесконечность, хотя на самом деле комнат тех было не столь уж много. Зачем они здесь? И что ищут? И куда идут? Невысказанные эти вопросы прямо‑таки просились быть произнесенными, но Тим опасался нарушить кромешную здешнюю тишину, такую полную, что даже ушам больно выходило ее терпеть. Дом, казалось, спал. Надо думать! В черный‑то час! И хорошо, что спят тутошние обитатели. Не то вряд ли бы погладили по головке за растерзанное окошко и за непрошеный ночной визит. Еще Тиму чудилось, что старый Фавн все ж таки заблудился. Он шел, едва ли не на ощупь, впереди. И нож‑саморез по‑прежнему был зажат у него в руке. Не по забывчивости. Напротив, Фавн держал его перед собой наперевес, будто ожидал нападения и заранее готовился к нему. Неужто и Фавн? Неужто и он готов нарушить самый непреложный закон, за который немедленное уничтожение громом небесным? Однако ж если на старика нападут, Лжерадетель или кто иной, что же он, дурнее Тима, что ли? Небось, не станет стоять и гибели своей дожидаться. Поэтому и было у Тима в последнее время такое прозрение, будто бы они с Фавном в чем‑то промеж себя похожи. Значит, и в этом тоже. Это было не просто хорошо. Нынче это было просто замечательно. Стало быть, двое их. Пускай совсем старый и совсем молодой, даже и без второй зрелости. Зато вместе они – сила. Не так чтобы, двое больше, чем один. Двое‑то куда больше, чем один! Настолько больше, что и пересказать невозможно. Какое все же счастье, что Тим по случайности такую важную вещь открыл! Он снова откинул на сторону плащ и добыл из‑за пояса штанишек оставшийся у него складной аршин. Растянул его до предельной длины и тоже взял наизготовку, наперевес, словно подражал в этом Фавну. Вот так, теперь пусть попробуют сунутся! Фавн оглянулся на ходу и, надо думать, заметил в полутьме его приготовления с аршином, одобрительно кивнул, по крайней мере, Тиму так показалось. Страха теперь как не бывало. Вот что значит, когда одиночество в пути сменяется согласием, что и друг за дружку постоять не жалко, а может, даже и смерть принять. И Фавн не по‑иному думает, иначе с чего бы он вперед пошел, не его, Тима, прежде себя пропустил? Значит, щадит, своей спиной прикрыть хочет, коли случится какое лихо. Да ведь спина‑то старческая! Много ли силы в ней? Тиму стало совестно.

– Эй, старый! Дай‑ка я поперед тебя пройду. А уж ты – за мной? – предложил он шепотом, но достаточно громким, чтобы Фавн услышал его.

– Тише, ты! – старик обернулся, куколь опять плотно укрывал его седую голову, поэтому серебристые глаза его мерцали словно нарисованные в пустоте. – Не то поднимут тревогу! Не видишь, что ли, я ищу!

– Чего ищешь? – изумился Тим, до сих пор ему казалось отчего‑то, что в этой сумрачной голубой бесконечности чужого жилища вынуждены они прятать себя от обманчивости внешней, от ее угрозы. А теперь, оказывается, все‑то наоборот!

– Не «чего». Кого, – просипел в ответ Фавн и хотел уже было двинуться дальше, по‑прежнему впереди, но звук упредил его.

Было в нем, в этом звуке, нечто неопределенно знакомое и в то же время неведомое. Словно бы звуков было два, а не один. Первый, напоминавший тихие всхлипывания ребенка, доносился мерным одиноким эхом. Поверх, резко и прерывисто, неприятным трезвоном ложился звук иной. Как если бы гулкое железо ударяли о другое, не нарочно, а по случайной забывчивости. Звуки эти, живой и мертвый, были мало совместны между собой, и поэтому впечатление в целом выходило жуткое. Не то чтобы Тим испугался. Куда уж больше. Едва они с Фавном вступили внутрь этого загадочного дома, как Тим уже и тогда ощутил – изрядная доля его решительной храбрости улетучилась невесть в каком направлении. Словно бы испарилась у него изнутри. Если бы не Фавн, может, он бы и повернул назад. Еще от самых дверей повернул. Так‑то. А теперь этот звук или звуки. Пугающие, спорящие промеж себя: нежный плач словно бы взывал о жалости и умолял о прощении, а колющий уши насмешливый звон отвечал равнодушным отказом. Выходило – «Да? Да? Да?.. О нет!» И опять: «Да? Да? Да?.. Нет и нет!». Свет ты мой, куда же это он, Тим, попал?

Фавн прислушался тоже, но ненадолго. И опять уверенно двинулся вперед, словно звуки эти указали ему нужный путь. Тиму ничего не оставалось, как таково же поступить. Ему казалось теперь, в краткие мгновения спешных раздумий на ходу, что ничего страшнее этого зловещего дома с его потусторонней ночной песней и вовсе в мире нет. Пожалуй, ужасней, чем в нижних землях, хотя он там никогда не был, ясное дело. Но вряд ли там могло быть хуже. Тот же смутный мрак, вот только сонные души едва ли стонут столь жалобно, да еще этот железный перезвон! Говорят, подземную, оборотную сторону охраняет особый Радетель, чтобы никто не вздумал сунуться прежде своего времени или из любопытства. Так, может, они с Фавном забрели ненароком к нему в дом? Может, Фавн и хотел как раз пробраться на запретный живому человеку низ? Может, время его не пришло, но устал он ждать? И теперь утянет его, Тима, за собой? У его страха глаза были столь велики, что Тим напрочь потерял способность рассуждать здраво. Разум его, хоть и не спящий, но словно бы замороженный космическим хладом слепого ужаса, рождал чудовищ одного за другим и одно кошмарней другого. Все же он шел. След в след, как и велел ему раньше Фавн.

Скоро они очутились в небольшой замкнутой комнатке, столь непрозрачно темной, что и разглядеть ничего было нельзя. Старик остановился, Тим – вплотную за ним, если бы не остатки мальчишеской гордости, он бы прижался к Фавну всем своим телом, лишь бы ощутить человеческое тепло, потому что мертвенный хлад его ужаса ныне достиг естественного предела. Впрочем, короткая их остановка завершилась невероятным образом.

– Свет! – чуть слышно, но достаточно твердо, будто отдавал кромешному мраку комнаты приказ, повелел вдруг Фавн.