Вольер (сборник)

– Вам что надо? – довольно далеким от любезного участия тоном спросил Тим, скорее даже бросил через плечо, и еще прибавил ходу.

– Я, знаете ли, имею к вам дело. Вы ведь Тим? Ведь правда? Только ответьте, и уверяю вас, что ничего плохого не…

Тим так и не узнал о судьбе этого самого «ничего плохого», вернее, некоторая его, главенствующая часть не пожелала узнавать. Вовсе то было не заветное тайное чувство, оно и не пробилось еще на выручку к своему хозяину, но первобытный неуправляемый инстинкт среагировал мгновенно. Тим, какой он Тим! Для здешних не может он быть никаким Тимом, а только для… Естественный защитный занавес будто бы отделил его рассуждающее «Я», отключил его от права повелевать членами собственного тела, отстранил самого Тима как лишний предмет. Он побежал – со всех ног, во всю прыть, не чуя под собой земли, не различая, где право, где лево, как угодно, – это был безумный побег. По кустам, наперерез недоуменно уставившимся на него радетелям, кого‑то толкнул, кого‑то едва не сшиб с пути. А за ним все раздавался приближающийся глуховатый голос:

– Постойте, я не хочу ничего плохого… Простите, извините… С вашего позволения… Да постойте же! Я знаю, кто вы!

Знает он! Но я‑то тебя знать не хочу! Ой, что же делать?! Радетели‑то, они быстрее! А ты сам? К нему вернулась отчасти возможность соображать. Вдох, выдох, сосредоточение – легочная система, упор на мышцы ног, и дальше по схеме. Психокинетические навыки, еще незрелые, но достаточные вполне, сработали за него. Куда бежать? К Сомову? К Веронике? Прямо к Лютновскому? Забудь. И про всех прочих забудь. Теперь они никто тебе, как и ты – им. Они люди, а ты – вольерное отродье. Опять остался в одиночестве. Но ничего, не привыкать. Вдох‑вдох, выдох. Все равно, приближается, длинный черт!

В жизни своей ему никогда не приходилось удирать от погони, Тим и понятия не имел, как это делается, все происходящее сложилось для него в единственное мысленное слово «конец». То, чего он так страшился многие последние дни, бесповоротно случилось. Как ни готовился он заранее, как ни предупреждал себя, но был пойман врасплох. Ничего умнее не придумал, лишь мчаться наобум – трусливым зайцем по равнине, далеко ли убежишь? Рассчитывать наперед было некогда, однако смекнул. В садах затеряться нельзя и мечтать, там жуткая пропасть народу – ну как ловец окажется не один? Он только представил себе, как гонится за ним по пятам огромная туча людей, и не спрятаться, не увернуться – тут же едва не грохнулся оземь от сердечного перепуга. Никакая туча за ним не гналась и не собиралась вовсе, в мире радетелей подобная травля человека была невероятна и невообразима, но Тим представил так. Едва силы нашлись совладать с собой, заставить отступить надуманный кошмар, держись, держись! Вдох‑вдох, выдох. Мимо домов, за ближайший угол, затем за другой. Как в детстве, когда играли в догонялки он, Сим и Аника, – кто хитрее, тот и съел. Нырком под густые заросли боярышника, споткнулся и покатился кувырком, ничего, ничего! В открытые двери незнакомой пустой студии – напролом, через разбросанные тут и там острые куски «плекса» – остатки неудавшихся творений, на голову ему чуть не сверзился здоровенный подвесной «кринолин» – устройство для пространственной светописи. Влетел с размаху в водяную баню, изумленные взгляды растерянной парочки ваятелей провожали его бег, опять наружу, петляя из стороны в сторону, в новую дверь. Ах, черт! Развернутый пороговый блок пребольно ушиб ему грудь и живот, хорошо хоть не врезался лбом. Отстал или не отстал? Куда там. Едва не по пятам, выкрикивает свои ненужные слова, коли правда, разве стал бы гнать его, будто зверя? А может, и не гонит его никто? Но проверять, так ли это, и надеяться на чужака и его обещания Тим вовсе не собирался. Спасаться, спасаться, любым способом, только для этого теперь время.

А‑а‑а, была не была! Правила, конечно, но не до правил ему сейчас. Он нащупал на груди черную пластину «квантокомба», сжал ее края, чтобы не болталась туда‑сюда, уже привычным движением развернул над своей головой капюшон. Зачем он таскал на себе эту громоздкую штуку? По мнению Нинель – заигрался, ну и еще «непритязательное пижонство». Для прочих – своеобразный стиль. Нет уж, не для того. А вот для чего!

Стремительно взмывая под облака «свечкой», Тим с торжеством отметил удивленный и отчаянный взгляд своего преследователя. Взялся ловить, так не зевай! Как сказал однажды при нем черный человек Лизеру: все мое ношу с собой. У Тима был с собой «квантокомб», а вот у незадачливого его преследователя ничего такого при себе не оказалось.

Ему почудилось – он улетел с Земли. Бежать в звездные дали в «квантокомбе», конечно же, было невозможно, но ему казалось, что именно это с ним и произошло. Легкие перья редких облаков остались далеко внизу, город давно превратился в плохо различимую кляксу, несытый холодный ветер порывом смел его и отбросил крутящимся волчком беспомощного прочь, и только тогда Тим осознал – надо срочно снижаться. Но куда? Добраться до первого попавшегося Коридора и переместиться, полагаясь на судьбу и везение? Не выпадет ему везения. Если он открыт, то все равно найдут его среди радетелей. Объявят по полосе, а в иных местах он будет что колокольня посреди голого поля, ведь ни по‑каковски он не говорит из чужих языков. Значит, к радетелям ему нельзя. Зато в Вольер можно. Словно осенило его.

Не станут там искать, а ежели и станут, то обыщутся. Сами радетели просто так за квазилазерную границу не полезут, пока каждый поселок обсмотрят, сколько дней минет? Успеет он затаиться, и обдумать, что делать дальше, тоже успеет. Можно вообще кочевать из селения в селение и таково жить сколько угодно. Об устройстве Вольера он знал уже довольно, чтобы хорошо представлять себе, как именно осуществить свой план.

Солнце клонилось к закату. Час‑другой и опустится светлая, летняя ночь. Но всякая ночь без условий лучше, чем предательски ясный день. Он летел в противоположном направлении от «Яблочного чижа», чай, не дурак, – понятное дело, прежде всего за ним сунутся туда. Но и далече уклоняться не стоит. Он догадался, что выгодней для него быть под носом у загонщиков и в то же время в укромном уголке. Тогда сможет упредить и угадать, когда нападут на его след.

По дороге попалась ему веселая тройка радетелей и еще несколько, поодиночке. От греха он нарочно сделал лишний круг, потом сменил северный вектор на западный, внимательно приглядываясь к проплывавшей под ним зеленой, бескрайней глади. Это хорошо, что сплошные заросли, значит, крупных городов нет поблизости. А вот поселок очень может быть. Надо только как следует поискать. И уже в самых последних, рассеянных лучах увидал. Багровеющие тонкие стрелы вольерной ограды. Довольно просторный, размером пошире, чем «Яблочный чиж», будто бы в обнимку вокруг зеркального, уютного озерца. Его‑то родное селение включало в себя речной отрезок и крохотный пруд, а чтобы целое озеро – это он видел впервые.

Эх ты! Конечно, впервые! Ты больше видел жилищ радетелей, чем селений Вольера. По правде говоря, никаких иных и не видел, кроме своего собственного, лишь изредка слышал о них. Но разница оказалась невелика. Почти что и не было никакой. Это чтобы прибывшие по обмену не терялись – вспомнил он читаное «уложение об обустройстве быта особей». Вон Колокольня Времени, за ней Соборная площадь, а во‑он там и Зал Картин, сверху окрестности поселка просматривались хорошо.

В самом поселке, чей бы он ни оказался, совершать приземление вышло бы безумием. Надо тишком, недалеко от ограды. Потом подождать до полной темноты, приглядеться, что к чему. Летучих шаров он не опасался. Всего‑то «шумоуказующие и осветительные приборы со встроенным импульсным транслятором». Даже не для слежения, про них больше выдумывают, чем есть в действительности. Собирают донесения о тайных проступках и пожелания к переселению, если кто стесняется при всех. Потом сортируют и передают на «коммутатор» для владетеля, и если в каком поселке окажется достаточно свободного места или подходящая пара, то приходит ответ. Его сообщают уже в Зале Картин, это Тим и прежде знал. Главная угроза – «железные дровосеки», скрытые стражи, надзирающие за порядком. Эти могут поднять тревогу, вообще в селениях не простые послушные «сервы», но со строгой программой, вольерным жителям они не подвластны. Однако и «железных дровосеков» и тем более домашних «домовых» ему не сложно станет обмануть. У них нет перекрестной проверки: объявить себя новоиспеченным переселенцем – и дело с концом, если, конечно, не нарушать заветов.

Тим опустился на противоположном селению, пустынном берегу озерца: гладкая, благостная поляна «коврового дерна» и от нее вбок – небольшая купальня со сходнями, по краям ухоженные, то бишь грубо обстриженные квадратами кусты орешника, он уж успел отвыкнуть от подобного уродования живой природы, но что поделать, здешним обитателям так привычней и спокойней. Дикость провоцирует на дикость. Вспомнил он, кстати, недавно слышанную фразу. Наверное, поэтому и не позволяют «железные дровосеки» никакого растительного буйства. По линеечке, по линеечке, таково уж здесь положено.

Вот ведь, задумался на секунду, и трава вокруг заиндевела, хорошо хоть вовремя вспомнил, поспешно отключил «квантокомб». Иначе осталась бы черная проплешина, ни к чему это – привлекать внимание.

Он забрался в самоходную лодку, завернулся поплотнее в защитный плащ, не то чтобы вечер был прохладен, но знобило его от пережитого волнения и головокружительного полета на слишком большой высоте. В новых‑то «квантокомбах» давно стоят ограничители! С досадой подумал он: «Эх, завести бы себе современную модель, чтоб с гравитационным альтиметром и с ультразвуковым курсором, как у „польского панича“, права Нинель – сплошное пижонство в допотопном‑то передвигаться!» Сколько раз Лютновский предлагал: пошли в «девять‑восемь» да и выберем (ателье так называлось, «Константа 9,8»), зря отказался, но зато нынче… О чем это он? Эка, размечтался. Раньше надо было. Теперь – финита ла комедия, как сказал однажды Левадий. Какие там курсоры, и с древним своим «квантокомбом» придется на время расстаться. Тим жалостливо и любовно погладил черную, скользкую пластину. Прости‑прощай! Из Вольера вышел, в Вольер и вернулся. Мол, знай свое место. Что же, и тут люди живут. Может, вовсе не виноватые, что учиться им не по чему. Это Тиму свезло – нашел свою «Азбуку», а вот остальным… Коли было бы у них достаточно книжек с детства, глядишь, многие и в радетели бы вышли. Конечно, насильно никого умом жить не заставишь, такое правило: хочешь – учись, не хочешь – вот тебе место в поселке. И для радетелей одинаково: он уж понимал, отчего в «Яблочный чиж» отправлен был мальчик Нил, и не кем иным, как родным своим отцом. Потому что в Новом мире было бы ему плохо. И Новому миру от него. Если знание дается через силу и не ради него самого, а с корыстной целью, то одни от того беды. Помогать и наставлять – всегда, пожалуйста, радетелей в эпикурее не корми, только дай кого‑то чему‑то научить – вообще, это как раз Тиму пришлось по душе. Подойди к первому встречному и скажи, дескать, желаю от вас получить образование в том, чего сам не знаю. На здоровье! Дальше не зевай, старайся и слушай, сколько в тебя влезет, хоть всю жизнь напролет. А ведь есть еще добровольческие школы, вот где бы побывать, пускай единый разок! Иначе ведь неладно получается: нахватался он у радетелей разнообразных словечек на одну только букву «п» – «программа», «протеролазер», «пантограф», но какая суть под ними скрыта? Тот же «квантокомб»: вот название, вот и сам предмет под рукой. А в чем хитрость его устройства? Этому враз не выучишься. Эх, ему бы в школу, хоть в самую захудалую, хоть на годик‑другой – не зазорно и рядом с детишками, лишь бы толк был!

Опять замечтался. Твое дело нынче – голову уберечь, какая там школа. Тиму сделалось вдруг непереносимо тоскливо и настолько сильно жаль себя, будто бы утратил он нечто такое, что если обязательно не вернуть, то и ему самому быть незачем. Никто не видел его, одинокого, лежащего на дне качающейся тошнотно самоходной лодки. Ноги поджаты под кургузую юбчонку – страшно и сказать, что будет, коли в этакой‑то появиться в поселке, куколь задернут до самого подбородка, тишина и сумрак кругом, но все равно неприкаянно ему. Глаза его застилали безудержные слезы, чего таить, да и от кого? Тим заплакал не по‑девчоночьи навзрыд, но походил на крошечного котенка, которого бросила кошка‑мамка под открытым небом. Однако он‑то котенком не был, вовсе нет. Невыносимый стыд остановил вскоре этот слезный поток. А как же Аника? И главное, как же Фавн? Перед стариком позорным ему казалось разнюниться более всего, хотя и не было Фавна здесь. Ничего, мы еще поборемся, старый! Сказал Тим себе и вроде стал он теперь не один. Будто бы почувствовал Фавна, невидимого издалека, но все равно, как если бы тот стоял с ним рядом. Ничего, старый! Ничего! Вот только сосну маленько, до здешнего черного часа, а после встану и буду совсем молодец. Уж очень хочется спать. Вдох‑выдох. Хорошая штука – психокинетика. Веки его сомкнулись, и это была последняя мысль, которая оборвалась уже в глубоком сне.