Волгины

— Чьи это пленные? — спросил Алексей.

— Первого батальона, товарищ старший политрук. Вчерась в лесу под Сверчевкой поймали.

Пленные остановились у кирпичного дома с железной крышей. Алексей сказал комиссару полка об остроносом, и спустя некоторое время старший сержант ввел пленного в дом.

В комнату, где сидели командиры, комиссар полка, Алексей и Таня, пленный вошел, виновато сутулясь, с подчеркнуто жалким видом. Он, повидимому, решил играть смиренную роль, но молчаливое упорство, с каким русские разглядывали его, смутило пленного. Они смотрели на него, как судьи.

Немец встретился с глазами Тани, и рыжеватые брови его чуть заметно поднялись, рот вяло раскрылся. Взгляд Тани прожег его насквозь. Где и когда он видел эту девушку, он не мог сразу вспомнить: все русские были для него на одно лицо.

— Разрешите, товарищ полковник, пленного допросить мне, — обратился Алексей к командиру полка, — кажется, у меня хватит на это знания немецкого языка.

— Да, да, пожалуйста. Помимо всего прочего, все мы имеем на это право, — кивнул полковник Синегуб.

Таня не спускала с немца глаз.

— Имя? — по-немецки спросил Алексей среди напряженной тишины.

— Пауль Шифнер, — подтянувшись, прокартавил гитлеровец.

— В какой части служили?

— Пехотный полк триста пятнадцатой дивизии.

Остроносый, оправившись от замешательства, отвечал вежливо и спокойно.

Алексей перевел ответ.

— Врет, — уверенно сказал полковник. — Мы вчера вели бой с дивизией СС «Викинг».

Алексей передал пленному слова комполка.

— Нет, я не эсэс, — замотал головой гитлеровец.

— Еще вопрос, — сказал Алексей. — Ваше образование?

— Я окончил университет в Гейдельберге, — метнув настороженный взгляд, ответил Пауль Шифнер. — Я хотел быть ученым.

— Вы офицер?

— Я ефрейтор.

— Какой факультет окончили?

— Философский факультет.

— Слышите? — обернулся к командиру полка Алексей. — Он окончил философский факультет.

Синегуб брезгливо покачал головой.

— Вот это философия — взрывать раненых!

— Разрешите, товарищ полковник, — привстала Таня. — Вчера он был в офицерском мундире, только чина я не знаю. И вот значки были здесь, как две змейки… — Таня показала на воротник фашистского философа. Пауль Шифнер взглянул на нее и лицо его стало иссиня-бледным: он вдруг узнал ее.

— Все понятно, — сказал командир полка.

— Он и по-русски кричал, — добавила Таня.

Алексей спросил, знает ли Пауль Шифнер русский язык, и тот опять отрицательно покачал головой.

— Кончайте с этим делом, — неторопливо сказал командир полка и, густо багровея в скулах, спросил: — Какая дивизия вчера была у вас слева?

Эсэсовец молчал, выразив на лице искреннее недоумение.

Алексей с тем же ледяным спокойствием, глядя гитлеровцу в мутные глаза, сказал по-немецки:

— Пауль Шифнер, гитлеровские солдаты по вашему приказанию вчера у деревни Сверчевки казнили советских раненых. Вы расстреляли их из автоматов, а затем взорвали гранатой. Вот она, — Алексей указал на Таню, — она вас узнала. Она подтверждает, что это сделали вы.

Пауль Шифнер старался как можно безразличнее взглянуть на Таню. Но его выдавал затаившийся в глазах животный страх.

Алексей спросил:

— Пауль Шифнер, вы знаете о Гаагской конвенции?

— Не знаю, что такое, — ответил остроносый.

— Он все знает, — просипел простуженным голосом полковник Синегуб. — О чем с ним больше толковать? Я думаю, незачем посылать его в дивизию. Вы можете подтвердить в акте, что это тот самый? — спросил он Таню.

Таня встала, вытянув руки по швам.

— Да, могу. Это он.

Полковник, кряхтя, поднялся, приказал ординарцу:

— Вызовите двух автоматчиков.

Алексей снова обернулся к эсэсовцу.

— Пауль Шифнер, — тихо сказал он по-русски, — советские офицеры пленных не расстреливают. Но вас мы расстреляем как убийцу и преступника. Вам ясно?

На гипсово-белом лице Пауля Шифнера сразу размякли мышцы; подбородок его отвалился, колени мелко задрожали.

— Ну вот, — сказал Алексей, брезгливо морщась, — а делаете вид, что не понимаете русского языка…

Пленного вывели во двор.

Сухой залп прокатился по задворкам. Пауль Шифнер осел у стены, прислонившись к ней спиной, и так остался сидеть, свесив белобрысую голову.

24

После трехдневных дождей установилась прозрачная осенняя погода. Дивизия шла теперь на северо-восток вместе со всей ремонтирующейся и пополняющейся на ходу армией.

В батальон капитана Гармаша почти ежедневно прибывало свежее пополнение — крепкие, как дубы, краснощекие сибиряки и уральцы. Дивизия шла хотя и напряженным, но размеренным маршем, и этот марш ничуть не походил на отступление.

Солдаты получали положенный отдых, делали обычные привалы, завтракали, обедали и ужинали в определенные часы.

В этой здоровой, укрепляющей атмосфере похода окончательно восстановилось душевное равновесие Алексея. На одном длительном привале он написал домой и Павлу, перечитал письмо наркому и, заново переписав его, решил лично отвезти в штаб дивизии и отправить фельдсвязью в Москву. Посылку письма он считал теперь своевременной, так как дополнил его теми новыми мыслями, без которых оно казалось недостаточно убедительным. Эти мысли окончательно созрели в нем во время последнего боя и в медсанбате, где он все-таки пробыл три дня и мог спокойно обдумать все пережитое.

Он уже собирался ехать в штаб дивизии и шел об этом сказать капитану Гармашу, когда из штаба армии позвонили и передали приказание — старшему политруку Волгину немедленно явиться в политотдел.

Гармаш встревожился:

— Зачем тебя вызывают в политотдел, Прохорыч? Не думают ли они забрать тебя от меня?

— Мне этого самому не хочется, — ответил Алексей, засовывая в разбухшую полевую сумку письма и документы. — Я от тебя, Артемьевич, никуда не пойду.

— Можно сказать, только обвоевались вместе. В одном огне горели… Обезоружат они меня, — вздыхал Гармаш.