Волгины

Микола стоял молча, хмуро поглядывая на капитана.

— Ну, а ты как, черниговский? Согласен с товарищем? — с чуть приметной усмешкой уставился на него комбат.

— Так точно, — ответил Микола. — Нам с Иваном не можно разлучаться. Можно казать, шо до кинця войны…

— О, неужели до конца? — скупо улыбнулся капитан.

И тут обнаружилось, что командир батальона совсем не был так суров, каким показался вначале Дудникову. Был он низкоросл, подвижен и гибок. Его худое, очень темное цыганское лицо с черными усиками морщилось от доброй улыбки, усталые пронзительные глаза, как притушенные огоньки, настороженно светились из-под густых бровей.

— Значит, решено, Прохорыч, — обратился капитан к комиссару. — Мы их направим в штаб полка и попросим, чтобы их у нас оставили.

Комиссар поднял на пограничников потеплевшие глаза:

— На каком участке была ваша застава?

— На участке Думны, товарищ комиссар, — живо ответил Дудников и, думая, что комиссар все еще не верит ему, стал доказывать: — Я бы вам это место с завязанными глазами нашел. Это у самого фольварка номер три, правее леса и шоссейной дороги…

— Значит, в то утро мы были недалеко друг от друга, — тихо, словно отвечая самому себе на какую-то мысль, сказал Алексей Волгин.

Это был он, недавний начальник пограничной новостройки. После первого же боя, в котором был убит прежний комиссар батальона, Алексей был назначен на его место.

— Можете идти, — сказал капитан Дудникову и Миколе и приказал связному: — Фильков, накормить хлопцев!

Когда Иван и Микола вышли, капитан сказал комиссару:

— Видал героев? Сами вышли из окружения да еще и немца приволокли. А где это они были твоими соседями?

Алексей поспешно отвел глаза.

— Разве я так сказал? Так, вспомнилось кое-что. Я же говорил тебе, Артемьевич: двадцать второго июня я был недалеко от границы.

Послышался звук, будто кто дул в горлышко бутылки, потом взрыв; землянку тряхнуло. Сквозь бревенчатый накат с шумом потекла земля.

— Начинает класть опять, — сказал капитан. — Зашевелился, сучья шкура.

Снова запищал зуммер.

Сказав несколько слов в трубку, капитан бросил ее на телефонный ящик.

— Немцы нажимают на левый фланг. Хотят пробиться к берегу. Я пойду на капэ, а ты, Прохорыч, сходи в третью роту.

— Иду, — спокойно сказал Алексей и, повесив на шею автомат, вышел из землянки.

Микола и Иван сидели в неглубоком окопчике и уплетали из котелка остывшую кашу.

Связной Фильков, мордастый паренек с приплюснутым носом и белыми, как льняная кудель, волосами, торчавшими из-под пилотки, смотрел на них глазами гостеприимного хозяина.

— Еще принести каши, что ль? — спросил он, когда котелок опустел.

— Давай, ежели есть, — тоном приказа сказал Иван, — наголодались мы в немецком тылу, аж кишки ссохлись…

— Может, передышку сделаете? А то захвораете с непривычки…

— Давай, давай, — заторопил Дудников, — Желудки у нас нормальные, к колхозным харчам привычные.

Фильков принес еще два котелка каши, кусок ржаного хлеба килограмма на два, банку консервов и пачку махорки.

— Кушайте, курите. Так и быть, пока возьму вас на свое довольствие, — важно заметил он. — А в полку там свое получите.

— Эх, зачем нам этот полк? — почесав в затылке, вздохнул Дудников. — Нам и тут подходяще.

Они мирно разговаривали, а шум боя то усиливался, то ослабевал, перекатываясь вдоль берега Днепра. Иногда недалеко от землянки разрывались мины или снаряды. Беспокойные гостинцы летели и за Днепр, поднимая на левом берегу, у опушки леса, густые, точно спрессованные, клубы пыли. Немцы рвались к Днепру, пытаясь вновь овладеть утерянными подступами к переправе.

Разговаривать становилось все труднее из-за гула. Связной Фильков то и дело выбегал из окопа.

Насытившись, Микола нарвал на краю бруствера травы, разостлал по дну окопчика, лег и моментально заснул. Впервые за полтора месяца он чувствовал себя так, словно вернулся после трудной дороги в свою хату. И хотя кругом гремел бой и немцы были близко, это теперь не очень удручало его: он был «дома», среди своих, а среди своих и смерть не страшна… Дудникова после еды тоже сморило. Он лег рядом с Миколой, и не прошло и полминуты, как его сильный носовой свист слился с басовитым храпом Миколы.

Они проснулись на закате солнца. Бой затих. Только где-то далеко, за Жлобином, яростно били орудия. Над Днепром неподвижно стояли синие с золотыми каемками облака. Днепр был тихий, спокойный и розовый, словно пролитая в недавнем сражении кровь слегка окрасила его волны. Микола высунулся из окопа, потянулся и ахнул от изумления:

— Иване, дывысь який Днипро! Не верится мне, Иване, что мы среди своих. От-то ж, не верится.

— Дерни себя за чуб — уверишься, — шутливо посоветовал Дудников.

К ним подошел Фильков.

— Ну, герои, выспались? — осведомился он. — А наш полк, пока вы спали, немцев на четыре километра отогнал. И из Жлобина сволочей выбили. И к переправе не допустили…

— Оце дило, — солидно одобрил Микола.

— Без нас, значит, управились, — усмехнулся Дудников.

— А теперь — марш к начальнику штаба. Велено сопроводить вас в штаб полка, — приказал Фильков.

— Так-таки хотят сопроводить, — вздохнул Дудников и с опечаленным видом стал стягивать на животе ремень.

Вечером Иван и Микола были уже в штабе полка. Из дивизии сообщили, что пленный немец дал очень ценные сведения. Повара кормили Ивана и Миколу, как самых дорогих гостей, а старшина выдал им новое обмундирование.

Командир батальона, Никифор Артемьевич Гармаш, непрерывно звонил в штаб, справлялся, скоро ли пришлют ему его пулеметчиков. Он так и говорил: «мои пулеметчики».

Бурно развернувшиеся события ускорили решение судьбы Ивана Дудникова и Миколы. Собрав бронированный кулак, немцы вновь перешли в наступление и устремились к предмостным укреплениям Днепра. Каждый боец был особенно дорог в эти горячие дни.