Волки в городе

Окончательно же меня добили события в городке Пристово. Это еще один мало известный факт той войны. Пристово был из тез провинциальных городишек, от которых мы обычно ждали бурной радости по поводу нашего появления и всеобщей поддержки. Но тут все пошло не так. Приставо стало нашим Козельском. Тяжелейшие бои шли почти неделю. Город несколько раз переходил из рук в руки. Когда же мы наконец окончательно заняли город, нашим взорам открылась страшная картина. Трупы, трупы, трупы….

Оставшихся в живых собрали в поле на окраине города. Мужчин — от мальчиков до стариков — отделили от женщин и расстреляли. Вой пристовских баб до сих пор стоит у меня в ушах и не дает спать по ночам. Если бог и решит все же отправить меня в ад, то оправит туда именно за Пристово. Я был там, я все видел, и ничего не сделал.

После всего случившегося я впал в тяжелейшую депрессию. Николай точно угадал с моментом и нанес последний, решительный удар по моему ослабшему сознанию.

Как-то под вечер он подошел и сказал, что у него ко мне конфиденциальный разговор. Мы пошли по проселочной в дороге, все больше отдаляясь от лагеря.

— Петр Сергеевич, — доверительно обратился он ко мне. — У меня есть для вас послание.

— Послание? — Я был искренне удивлен. — От кого?

— От вашего бывшего начальника, — тихо ответил Николай. — Совершенно случайно на меня вышел один человек… Он и передал. Это звучит странно, но….

Я ушам своим не верил. В горле от волнения у меня пересохло. Николай протянул мне сложенный вчетверо лист бумаги. Я раскрыл его и сразу же узнал почерк Кротова. Уж его-то я точно никогда бы не спутал ни с чьим другим. Я начал читать:

«Уважаемый Петр Сергеевич!

Я решил отправить Вам это письмо, зная Вас как человека чести, человека высоких нравственных качеств. Мое слово обращено к Вам и только Вам.

Россия гибнет. Россия стоит на краю пропасти. Я не говорю СНКР, нет. Я говорю именно Россия! Мы, правительство, члены ЦК партии стараемся сделать все, чтобы закончить это бесчеловечное кровопролитие. Дальше терпеть невозможно. Надо что-то делать.

Петр Сергеевич, я не преувеличу, если скажу, что в данный момент судьба страны, судьба будущего России находится в том числе и в Ваших руках. Вы — уважаемый многими простыми людьми человек. Вас знали и знают как бескомпромиссного борца с преступностью, борца с несправедливостью.

Но ведь то, что творится и есть самая настоящая несправедливость! Тысячи, десятки тысячи невинных жертв по всей стране. И это делают не люди. Нет! Это делают Звери. Волки, которые рвутся к власти. Зачем им власть? Я отвечу Вам: чтобы окончательно потопить нашу Россию в крови.

Генерал Елагин, будьте патриотом своего Отечества. Примите вызов судьбы и перейдите на сторону сил, которые больше всего хотят остановить этот кошмар. Сопротивление не приведет ни к чему, кроме как к умножению человеческого горя. А в случае победы ваших нынешних союзников, к катастрофе национального масштаба. Боюсь, в этом случае Россия просто исчезнет с лица земли как единое государство.

Сделайте выбор.

Мы поможем Вам в любой момент.

Ваш, Алексей Кротов».

Все. Это была финальная точка. Я стоял и смотрел в затянутое облаками небо. Вокруг все было так спокойно и безмятежно. Слезы сами лились из моих глаз. Я плакал и не мог остановиться.

— Передай, что я согласен, — с трудом произнес я и упал на колени: — Господи! Если ты слышишь, прости меня!

Через три дня меня вывезли из зоны партизанского контроля. Николай устроил все блестяще. МНБ устроило вылазку в расположение одного из наших пограничных отрядов. В суматохе боя я перешел линию фронта. Там меня уже ждали.

В Москве я почувствовал себя гостем. Это было крайне странное ощущение, которое я не испытывал никогда ни до, ни после. Даже оказавшись в Париже я чувствовал себя более комфортно. Не знаю, с ч ем это связано…

Кротов принял меня в тот же день, когда я вернулся.

— Петр Сергеевич, — он пошел мне навстречу с открытыми объятиями. — Садитесь, садитесь!

Я сел. Мне предложили выпить. Я отказался. Не хотелось. Ком в горле стоял.

— Что я должен делать? — несколько сухо спросил я. — Какие задачи передо мной ставятся?

— Никаких, — несколько ошарашив меня, ответил Кротов. — Мы все сделаем за Вас. Вы самое главное уже сделали: вернулись. Наше дело преподнести эту информацию населению. Дальше все решится само. Я в этом просто уверен. Я верю в наш народ. Люди всегда чувствуют где фальшь, а где истина.

Всю следующую неделю мое возвращение обсуждалось повсюду. Я дал несколько развернутых интервью. Мои портреты развесили по городу. Меня ввели в ЦК партии, поселили в прежней квартире. На четвертый день мне был с помпой вручен орден «За заслуги перед национал-коммунистическим Отечеством». Всё возвращалось на круги своя. Моя жизнь становилась прежней.

Но, как известно, люди предполагают, а бог располагает. После моего триумфального возвращение противостояние не только не утихло, но разгорелось с новой силой. Пропаганда Армии Свободы заработала на полную катушку. Океаны листовок, статьи Даррела, информация по радио. К тому времени, Армия уже имела несколько собственных радиоточек на захваченных территориях. Разумеется сигнал глушился. Но спутниковый сигнал заглушить было невозможно…

Я часто задаю себе вопрос, что не получилось? Почему события пошли так, как они пошли? Вместо желаемого мной облегчения, началась еще более страшная братоубийственная война…

У меня нет ответа. Видимо, моей фигуры, какой бы значимой и весомой она не было, не хватило для того, чтобы реки повернулись вспять.

Я не стал дожидаться конца. Мне все было очевидно. Вернись я, или останься там — ничего бы все равно не изменилось. Этот режим был обречен. Он хватался за любой шанс, любую возможность, но был обречен. Я не считаю себя предателем. Кого я предал? Армию Свободы? Как показала жизнь, им мой уход оказался только на руку. Они ослабли с моим уходом, а слабым на Руси всегда сочувствуют. Плохие они хорошие, праведники или разбойники — это уже не важно. Главное, что слабые.

Нет, Армию Свободы я не предал.

Тогда может быть НКСР, когда ввязался в заговор, который повлек за собой все последующие события? Нет. Я наоборот желал процветания своей стране и только по этой причине пошел на подобный шаг.

Может быть я предал народ?

И снова нет. Народ поливает теперь меня грязью, топчет мое имя, ненавидит меня, клеймит. Но жил бы этот народ сейчас в той стране, в которой он живет сейчас — стране свободной от диктатуры, стране без лагерей и массовых преследований — если бы я осенью тридцать седьмого года не решился совершить пусть и неудачный государственный переворот, а после не ушел бы в леса, чтобы создать Армию Свободы?…

Если я и виноват перед кем, то только перед самим собой. За свою слабость. Даже когда все началось, я мог многое изменить. Сказать свое слово, но не сказал.

Я струсил.

И наказан за это жестоко.

Наказан забвением, порицанием, разлукой с Родиной.

Интервью Командира Павла, Москва, май-июнь 2054 г.

— С появлением в расположении нашего лагеря британского журналиста Джона Даррела действительно многое изменилось. Он стал для нас нашим Режи Дебре. Если до того, как он написал свой первый репортаж непосредственно из зоны партизанского контроля, мир с настороженностью следил за нашими действиями, то после симпатии мирового сообщества оказались на нашей стороне. Я не хочу сказать, что раньше мы не пытались донести свое видение ситуации до Запада, но все это лишь тенью того, что сделал Джон. Он был живым свидетелем, непредвзятым зрителем, которому поверили.