Волки

Спал Тиберий, как убитый. Последний отрезок пути, когда они слепо пробирались сквозь метель, вымотал даже двух бриттов-попутчиков, что уж говорить о паннонцах. Когда они добрались, наконец, до лагеря и своих палаток, Бесс вполз внутрь, рухнул на набитый соломой тюфяк и мгновенно захрапел. Тиберию пришлось идти на доклад к начальству, где он проторчал ещё два часа, повествуя об обстоятельствах смерти Децебала. Его бы продержали и дольше, но заметили, что он еле держится на ногах, и отпустили отсыпаться. Чем Тиберий и занялся с превеликим удовольствием. Однако перед этим не забыл доложить о своих людях, оставшихся на дальнем хуторе с дозорными.

На рассвете лагерь пришёл в движение, наполнился множеством звуков, но Морфей сжалился над измученным декурионом и заткнул ему уши. Всегда отличавшийся чутким сном (необходимое качество разведчика), Тиберий проснулся, когда солнце уже приближалось к зениту, но сразу вставать не стал, ещё долго лежал с закрытыми глазами, рассудив, что сегодня никто ему за это не попеняет.

Бесс встал раньше. Тиберий слышал, как он свистнул кому-то, дабы принесли воды и организовали кашу. Сальвий был иммуном, освобождённым от рутинных работ, чем нередко злоупотреблял — ездил на шее у молодых.

Тиберий открыл глаза и сладко потянулся, но в следующую минуту блаженная гримаса сменилась недовольной — кто-то откинул полог палатки и лучи солнца на мгновение ослепили декуриона.

— Здоров ты спать, Тиберий, — раздался голос его начальника, Тита Флавия Лонгина, декуриона принцепса, то есть старшего.

Максим, все ещё потягиваясь, промычал нечто нечленораздельное.

В палатку сунулся Бесс. Лонгин хлопнул его по плечу и заявил:

— Сальвий, доставай свои фалеры.

— Это зачем? — спросил Бесс.

— Август завтра будет принимать парад. Шутка ли, Децебала завалили. Не каждый день такое случается. Слышишь, топоры стучат?

— Слева или справа? — спросил Тиберий.

Топоры случали со всех сторон, плотницкие работы в строящемся постоянном лагере в светлое время не прекращались ни на минуту. Даже и ночью кое-что мастерили.

— Снаружи строят трибунал. Еле место нормальное подобрали. Не очень-то помаршируешь тут, кругом скалы.

Трибунал — возвышение, с которого военачальники и императоры обращались к войскам с речами, принимали парады, устраивали судебные разбирательства.

«Снаружи» означало — вне стен лагеря, разместившегося у подножия холма, на котором возвышалась дакийская крепость Апул.

— Парад? — переспросил Бесс и кивнул на своего командира, — сдаётся мне, этот лежебока отхватит милостей.

— И тебя не забудут, — усмехнулся Лонгин.

— Я потерял гребень на шлем, — зевнул Тиберий, — ещё летом.

— Одолжу тебе свой, — пообещал Тит Флавий.

Тиберий рывком сел, отбросив шерстяное одеяло, повертел головой, разминая шею. Поднялся на ноги.

— Схожу-ка до ветру.

Он вышел наружу, как был, в одной тунике и босиком. Поёжился на ветру, который с утра еле ощущался, но к полудню разошёлся.

— Эх! Хор-р-рошо!

— Чего хорошего в такой холодине? — пробормотал Бесс, — до костей пробирает.

— Это разве холод? — хмыкнул Лонгин, — он ещё даже не начинался. Вот четыре года назад, когда варвары перешли по льду Данубий и напали на Мёзию, был настоящий холод. Струя на лету замерзала.

— Пробовал? — усмехнулся Сальвий, — как с бабами потом? Ничего не отморозил?

Старший декурион беззлобно оскалился, но не ответил.

Легионерам и ауксиллариям не позволялось жениться во время службы, но многие из них обзаводились любовницами и даже целыми выводками ребятишек, которые жили в легионных канабах — городках, выраставших возле постоянных лагерей. Когда ветераны выходили в отставку, их конкубины-наложницы становились полноценными, признанными государством супругами, а отпрыски получали гражданские права. Нередко бывшие легионеры освобождали для замужества рабынь. Такое положение дел всех устраивало, в том числе и императоров, потому на случаи сожительства закрывали глаза (никто же не тащил женщин в лагерь). Тем более что правила формально не нарушались. Легионерам запрещалось жениться. Они и не женились.

У Лонгина, как знали многие, женщины не было. Не обзавёлся. Солдаты, особенно из молодых, после получения от командира крепкой затрещины за какую-либо провинность, злорадствовали, сочиняя различные причины, одну обиднее и похабнее другой, почему Тит Флавий одинок. Он не обижался. Или делал вид, что не обижался. К своим сорока трём годам декурион принцепс заработал славу спокойного как скала, незлобивого человека. Наказывал исключительно за дело. Его уважали.

Бесс об отношениях Лонгина с женщинами знал, потому его шутка вышла недоброй, но Сальвий этого даже не заметил. Язык острый, а душа простая, летящая.

Сальвий подтянул к себе небольшой мешочек, развязал его и вытащил наружу кожаную портупею, на которой крепились несколько серебряных блях-фалер, полученных Бессом за храбрость и смекалку ещё в прошлую кампанию против даков. Сальвий подсел к выходу из палатки и, приоткрыв его так, чтобы холодный ветер не слишком задувал внутрь, критически осмотрел награды. На трёх самых больших фалерах красовались головы льва, Медузы Горгоны и Юпитера. Остальные были победнее и помельче — просто диски с рельефными концентрическими кругами.

Тиберий вернулся от отхожей ямы. Лонгин ждал его.

— Чего-то не видать Мандоса, — сказал Максим, — он вернулся?

— Нет, — покачал головой Лонгин, — я как раз собирался у тебя спросить, где он. Ты вчера сказал, что оставил его на каком-то хуторе.

— Да, неподалёку.

Тиберий нахмурился. Бесс, слышавший разговор, высунул голову из палатки и внимательно взглянул на командира.

— Может, они там нажрались с бриттами? — предположил Сальвий, — мне вчера показалось, что от Анектомара слегка несло перегаром.

— Если это так, то вместо наград получат розог, — сказал Лонгин и, повернувшись к Тиберию, добавил, — я послал людей за ними.

— Давно? — спросил декурион.

— Да уж прилично. Чего-то долго нет. Потому и пришёл к тебе уточнить, не ошибся ли. Ты вчера невнятно описал, в какой стороне хутор, а бритты стоят в охранении сразу в нескольких местах. Может, заблудились? Немудрено, по такой-то погоде.

— Что-то мне это не нравится, — пробормотал Тиберий.

Посланные Лонгином всадники вернулись примерно через час. Бледные, словно кто-то высосал из них всю кровь.