Воображала

— Как успехи?

— После того как удалось выявить взаимосвязь с альфа-ритмом, остальное — дело техники. Сейчас моделируем различные способы как усиления, так и подавления через гипоталамус, результаты обнадёживающие. Правда, подавление негативно сказывается на её… э-э… возможностях, но…

Дядя Гена движением руки отметает возражения.

— Это не так страшно. Главное — обеспечить контроль, остальное потом наверстаем.

Воображала, доиграв, стягиевает шлем, сидит, тупоуставясь перед собой, глаза пустые. Дядя Гена надевает на лицо отеческую улыбку, голос приторно сладок:

— Тебе понравились игрушки?

Воображала поворачивает голову, её лицо становится осмысленным, расплывается в улыбке:

— О, да! Очень! Но я хотела бы ещё…

— Ну вот и отлично, детка, закажи всё, что хочешь.

— Эй, но послушайте, я хотела бы…

Слова повисают в пустоте — Дядя Гена и Алик уже вышли в коридор. Воображала, свирепея, смотрит им в след, лицо её перекашивается.

— ДЕТКА?!

Во весь экран — её разъяренное лицо. Камера приближается — теперь видны лишь злые глаза. Она хочет сказать что-то ещё, но не успевает. Глаза округляются, вытаращиваются и скашиваются к кончику носа. Вернее (камера отступает), к огромной яркой соске-пустышке во рту…

Обалдение сменяется омерзением, прожевав вместе со скрипящей резинкой пару невнятных ругательств, Воображала сплёвывает пустышку и вскакивает на ноги.

— Эй, послушайте!..

Она бросается к двери, путаясь в тапочках, запинается об огромного розового пингвина, падает.

*

смена кадра

*

Коридор, по которому приближаются к камере Дядя Гена и Алик. Алик говорит, быстро и сбивчиво, жестикулируя и заглядывая Дяде Гене в лицо. Из открытой двери за их спинами выскакивает Воображала в одном тапочке, на ней — белые ползунки, оранжевая распашонка и белый слюнявчик с огромной оранжевой морковкой.

— Эй, послушайте! Спасибо за игрушки, конечно, но когда же мне наконец поставят настоящий рабочий комп и дадут доступ в…

Дядя Гена и Алик оборачиваются, дядя Гена (благожелательно):

— Детка, скажи Верочке, она всё запишет и сделает.

— Не ходи босиком, — авторитетно добавляет Алик. — Простынешь.

И они уходят за кадр.

— Дет-ка?.. Прос-ты-нешь?.. — повторяет Воображала скорее растерянно и обиженно, чем возмущённо, повторяет (уже не так уверенно):

— Эй, послушайте…

Замолкает. На лице — покорно-обречённое выражение, во рту опять бело-оранжевая соска.

*

смена кадра

*

Воображала сидит за лабораторным столом, голова опущена, руки безвольно лежат на белом стекле, у локтей и запястий видны расплывшиеся синяки. На ровный звуковой фон (гудение аппаратуры, ритмичные пощёлкивания, позвякивания и потрескивания) накладываются быстрые шаги, с шелестом на стол перед Воображалой шлёпается стопка распечаток. Голос Алика преувеличенно жизнерадостен:

— Ну-ка, детка, давай поработаем!

Воображала медленно поднимает голову. Вид у неё помятый, улыбка блёклая, на висках синяки, под глазами тени. Сквозь шумовой фон приближается, нарастая, неприятное пластмассовое постукивание и шорох резиновых шин по линолеуму. Становится неестественно, пугающе, громким. Воображала морщится. В кадре появляется медсестра с медсканером на тележке и кучей гремящих датчиков в руках, начинает умело и профессионально-быстро лепить их Воображале прямо на синяки. Воображала дёргается, срывает датчики, отшвыривает провода:

— Не хочу!..

Но как-то вяло, неубедительно. Больше похоже на детский каприз, чем на настоящий протест. Обиженно надув губы, трёт синяки. Берёт распечатку. Медсестра невозмутимо поднимает датчики с пола, быстро и профессионально крепит их на отмеченные синяками места.

Воображала морщится, но больше не сопротивляется. Улыбка вялая.

*

Смена кадра

*

(Смена кадра происходит под оглушительный выстрел, поскольку глушитель сгорел давно и окончательно)

Выстрел сопровождается жалобным хрустальным звоном, мелодичные всхлипы осколков продолжаются ещё некоторое время после выстрела, постепенно стихая. Остаётся одно победное жизнеутверждающее жужжание.

С потолка на чёрном проводе свисает одинокий зубчатый осколок абажура в жёлто-оранжевую полосочку. Вокруг этого осколка с торжествующим жужжанием летает муха. Конти следит за ней с отвращением. Врач у бара гремит пустыми бутылками. Вытряхивает на пол несколько штук, выпрямляется, поражённый:

— Слушай, мы что — всё это вчера выжрали?!

Конти кивает. Неторопливо, спокойно, чуть приподняв бровь — в чём, мол, проблема? Врач осторожно трёт лицо, осматривает пустые бутылки. Конти спускает курок. осечка. Врач болезненно передёргивается, говорит с надеждой:

— Соседи милицию вызовут…

— Не-а! — Конти делает небрежную отмашку пистолетом, из-за разлохмаченного глушителя напоминающим морду терьера. Говорит радостно:

— Все твои соседи сейчас отдыхают на Канарах.

— На Канарах? — тупо удивляется Врач. — Все?

— Ну, может, и не все, — примирительно соглашается Конти. Уточняет:

— Кто-то на Канарах, кто-то — в Крыму, кто-то — в Париже. Кому что нравится. Знаешь, один старый хрыч с пятого этажа захотел в Воркуту. Интересно, зачем ему Воркута?.. А Фриманы вообще себе новую квартиру вытребовали. Забавно… Я почему-то был уверен, что уж они-то предпочтут Израиль.

— Фриманы? — повторяет Врач тупо.

— Ну да. Дом я тоже купил. В жилконторе были страшно рады — он же убыточный…

Врач со стоном опускается на пол у стены, прижимается щекой к холодной крашеной панели, закрывает глаза.

— Приятно быть очень богатым, — говорит Конти негромко, сам себе, — Это многое упрощает.

Врач тихонько стонет. Говорит сквозь зубы, убеждённо:

— Пристрелить меня следовало бы именно сейчас. Из милосердия…

Конти пожимает плечом:

— Патроны кончились…

Задетая его ногой пустая бутылка, гремя, катится по паркету. На её горлышке дрожит зелёный отблеск. Крутится, прыгает вверх-вниз…