Воплощение

– Ай!
– ещё один быстрый щипок.
– Ма!

– Кавай, кавай****!

– Ма!!!

[*Ниндзюцу - яп. досл. “искусство ниндзя”. Конкретный перечень входящих дисциплин варьировался от клана к клану, но обычно включал в себя рукопашный бой с использованием различного оружия и подручных предметов, методы маскировки, анатомию человеческого тела и уязвимые точки на нём, полевую медицину и фармакологию (включая яды).

**Энгава - открытая веранда вокруг традиционного японского дома.

***Окасан - яп. “мама”, домашнее обращение к матери.

****Кавай - яп. “мило” или “милая”.]

– Я всё ещё здесь, - в голосе старшей родственницы отчётливо слышалось усталое и какое-то обречённое раздражение.

– Ни в грош не ставишь старших, так имей хоть каплю уважения к родной крови, породившей тебя, беспутная дочь.

– В таком случае, “родной крови” следовало оставить меня и На-тян в покое, а не шантажом и угрозами заставлять возвращаться к “работе”!
– голос Ма зазвенел оружейной сталью.

Нанао напряглась, но материнская рука нежно легла ей на макушку, и девочка сразу же успокоилась. Ма и Ба постоянно ругались, едва стоило им остаться где-нибудь вдвоём, но почему-то всё равно никогда не ссорились по-настоящему.

– Не было никакого шантажа, дура!
– на мгновение самообладание оставило Юми-обачан, показав то лицо бабушки, что обычно видят другие старейшины во время собраний.
– Я просто честно передала, что тебя ждёт, если ты не вернёшься. И что ждёт твою дочь, мою, между прочим, внучку, после того, как тебя убьют. Хотела покоя - так надо было спрятаться или просто уехать подальше. Ками-сама*, кому я это говорю? Куноичи**, собственноручно воспитанной и обученной. Позор на мои седины…

– Позор в том, что от твоего положения никакого толка, - уже совсем спокойно произнесла Ма.
– Себя и дочь я могла спрятать, но тогда твоя мечта о власти пошла бы прахом. И что твоя власть? Ни мне не смогла помочь остаться с мужчиной, за которого сначала сами вытолкнули замуж, а потом контракт на защиту которого, видите ли, истёк, ни На-тян защитить от втягивания в “традиционное клановое обучение”.

– Мы говорим каждый раз одно и то же, - бабушка тоже вроде успокоилась.

– И каждый раз ты провоцируешь меня.

– Потому что ты каждый раз творишь какую-то глупость!
– или не успокоилась?

– Может, потому, что у меня всей свободы - делать эти глупости, а? Сколько мне и дочери ещё ломать себе жизнь ради твоих амбиций?

– Возможно, что и не долго, - немного помолчав, совсем другим тоном ответила бабушка.

[*Ками-сама - яп. обращение к одному из синтоистких богов, а в данном случае аналог европейского восклицания “О боже!”

**Куноичи - шиноби женского пола. Кроме подготовки, аналогичной коллегам мужского пола, обучались использовать свою привлекательность для получения разведданных или возможности подобраться к цели.]

Скучный взрослый разговор порядком поднадоел Нанао. Орать Ма и Ба друг на друга перестали - хорошо, но теперь спор перейдёт на какие-то непонятные вещи. Распределение прибыли по секторам деятельности, защита каких-то там перевозок, уважение и готовность сотрудничать боссов гокудо и триад. Окасан будет злиться, потому что изменение этого самого уважения и готовности опять ляжет на неё: где, как на командира группы, а где и лично. Как же, доверенное лицо самой Юми-сама… Однако, в этот раз На-тян ошиблась.

– Помнишь, я тебе рассказывала о гайдзине*, жившем здесь, в деревне, и умершем за десять лет до твоего рождения?

Этой истории девочка никогда не слышала, и потому навострила уши, делая вид, что ей ни капли не интересно. Первое, чему учат маленьких шиноби - держать язык за зубами. Пока не научишься не болтать обо всём, что спросят - ни одной тайны не доверят и ничего интересного не покажут. А интересного в деревне - ого-го сколько! На-тян это знает, потому что На-тян первая освоила Белое Безмолвие среди одногодок. Есть, чем гордиться!

– Да, припоминаю. Ты ещё говорила, что старая карга Миюри никого к нему не подпускала, и подложила ему в постель всех своих дочерей, племянницу и даже внучку. И сама бы легла, если б толк был. Да только всё зря - ничего не добилась, чудесный дар забирать чужую магию так и не передался. Хотя я так и не поняла, чем этот дар был так “чудесен”: что-то ещё более бесполезное для клана ещё поискать надо было.

[*Гайдзин - яп. чужеземец, варвар.]

– Ну, положим, будь у меня такой человек в подчинении, я бы ему применение на раз-два нашла, - когда у обачан на лице появлялась такая хищная улыбка, она словно сбрасывала лет двадцать возраста.
– Зазнаек, живущих по холдам, и считающих, что им сами боги равны, ждало бы мно-ого интересных открытий… И вопрос о моём возвышении на совете от тебя бы, поверь, ничуть не зависел.

– А почему Миюри ничего не сделала, только детей пыталась заполучить?
– Ма не захотела ждать, пока Ба намечтается.
– Кишка оказалась тонка?

– Знаешь, я много лет так и думала. Миюри говорила всем, что Герман, подобно ронину без сюзерена, стремится только к смерти, но не к победе. Его страна проиграла, его господин пал, друзья убиты, а самого его заочно осудили и казнят, стоит ему покинуть селение и показаться на глаза посторонним. Причём сам он как бы и не против. Не осталось ничего, что держало бы его на этом свете, кроме странного запрета гайдзинской веры на самоубийства.

– Это была ложь?
– даже не пытаясь изобразить интерес, уточнила окасан, устраивая подбородок на темени дочери. Макушке сразу стало тепло, а самой Нанао - уютно-уютно.

– Это была правда, - обачан опять улыбнулась так, что девочка невольно поёжилась.
– Правда, но не вся. Читай!

– Это что?
– насторожившаяся Ма подтянула к себе пачку листов и ловко, словно веер, разложила на столе перед собой.

– Дневник. Или мемуары. Или исповедь бумаге - сама выбирай. Нашли во время ремонта под полом той минки*, где он жил последние десять лет. А ты ещё спрашивала, зачем я себе отжала коммунальные вопросы, от которых только головная боль и никакой пользы… И ведь хитро так, стервец, положил и упаковал, что ни вода не добралась до бумаги, ни мыши!

– Ни мы, - в тон старшей родственнице закончила фразу окасан.

– Стервец девок не только валял, он много чему у нас научился, - кажется, этот факт бабушку почему-то восхищал, а не злил.
– Видать и вправду некуда было идти отсюда, да и незачем. Где ему ещё столько сговорчивых красоток под бок подложат?

– С немецким у меня чуть лучше, чем никак, - задумчиво обратилась к макушке дочери Ма.
– Наверное, всем будет проще, если почтенная Юми-сама всё-таки сама скажет, что она такого нашла в этих записях.