Вопрос веры

Где-то в голове у девушки затрещали и рухнули под моим напором защитные барьеры, а из-за них показалось ее истинное лицо.

– Тоже мне, мальчик-колокольчик, - прошипела девушка, спрыгнув на пол.
– Эта твоя сучка тебе и за сто лет не даст. Сдохнешь в триффидах, не познав женщину, как дурак.

– Не сдохну, - улыбнулся я ей, вынимая из кармана пригоршню семечек.

– Что, думаешь протолкаться к выходу?
– фыркнула она.
– Триффиды убивают мгновенно.

– Мы победим, - объяснил я.
– Зови это верой. Слепой верой. Быть может, это - первая робкая эмоция, которую я смог себе позволить.

Я остался в одиночестве. Гордый, мрачный, несломленный, как Чайлд Гарольд. Только плаща недоставало. И - да, я сидел на броневике, щелкая семечки.

Послышались легкие шаги, и я поморщился. Надо сказать командиру, что я не хочу видеть никого. Хотя, с другой стороны, любопытно, что за историю выдаст следующая кандидатка.

Однако чутье меня подвело. К транспортеру, задрав голову, чтобы увидеть меня, и улыбаясь, вышел наш давешний черноволосый защитник. Я махнул ему рукой.

– Слышал ваш разговор, - сказал Черноволосый.
– Признаться, думал, вы уступите. Не из-за трогательной истории про младенца, а из желания стать мужчиной.

– Мужчиной?
– Я фыркнул, разбросав шелуху.
– Знаете, вы случайно задели одну тоненькую струнку в моей душевной организации. Еще будучи ребенком, я пересмотрел огромное количество фильмов из архива. Там было много комедий, где молодые люди изо всех сил пытались "стать мужчинами" тем способом, о котором говорите вы. Все бы ничего, но потом в руки мне попалась книжка о пионерах-героях. Пацаны, которые на войне убивали фашистов, проявляя чудеса отваги. Володя Дубинин, Леня Голиков - те, кого помню. Им, так уж вышло, скорее всего, и поцелуя-то не досталось, не говоря уж о чем-то большем. И вдруг у меня будто сверкнуло в голове: так что же, эти ребята - всего лишь дети, а сытый безмозглый ублюдок, накачавший коктейлями первую попавшуюся самку, будет носить гордое имя мужчины? Что-то крепко не так с этим миром, если он живет по таким стандартам. Так что - нет, я не считаю, что лишился сейчас чего-то важного, кроме чисто физиологического опыта. Один из несомненных плюсов моей психической аномальности - полное отсутствие каких-либо комплексов.

Не знаю, чего это меня сегодня понесло речи толкать. Я даже не пытался накормить двойника, просто говорил и говорил, что в голову шло. Черноволосый, который кивал в такт размеренному ритму моих слов, улыбнулся снова.

– Я в вас не ошибся, - сказал он.
– Думаю, не ошибся ни насчет одного из вас. Как бы вы ни старались выглядеть плохими ребятами, внутри вас горят какие-то волшебные искры, которые и помогут вам вернуть миру солнце.

– Вы правда в это верите?
– вздохнул я, разгрызая следующую семечку.

– Я просто хочу перед смертью увидеть восходящее солнце, - сказал Черноволосый.
– Зовите это верой. Слепой верой. Быть может, это - единственная эмоция, которую я могу себе позволить.

Я усмехнулся, узнав свои слова, но мое расположение к старцу только усилилось. Почувствовав это, он подошел ближе, прислонился плечом к корпусу бронетранспортера.

– Я считаю, что весь мир - огромная паутина, с какой стороны ни посмотри, - заговорил Черноволосый, задумчиво глядя в пустоту.
– Та паутина, о которой говорю я - паутина веры. Каждая ее ниточка - чья-то вера. Кто из них прав, господин Риверос? Кто ошибается? История знает случаи, когда рвались самые толстые и надежные нити, а тончайшие, неразличимые глазом, выскальзывали из перепутья и свивались в вожделенный клубок. Иногда вам будет казаться, что вы запутались в этой паутине. Вокруг вас будут стоять люди, затягивая удавку. У вас потемнеет в глазах, и покажется так легко податься навстречу, ослабить это страшное давление, сдаться чужой вере... Но вы не поступите так, господин Риверос. Вы продолжите выпутывать свою нить, на другом конце которой - солнце.

Когда он ушел, я улегся на броне и закрыл глаза. На столике в комнате моего эмоционального двойника тикали часы: 10:07:17. Секунды шли в обратном направлении. Что я мог сделать? Ничего. Я заснул, положившись на судьбу, хотя вряд ли это можно было назвать сном. Я просто сидел рядом со своим двойником и смотрел на часы. Когда осталось восемь с половиной часов, кто-то там, извне, принялся меня будить.

Я открыл глаза и увидел грустную-грустную Веронику, сидящую рядом со мной. Она легонько тормошила меня за руку. Увидев, что я проснулся, отвела взгляд.

– Скажи, Николас... Хотел бы ты перед смертью заняться чем-то таким, чем никогда не пробовал? Прекрасным и захватывающим. Тем, о чем и не мечтал раньше?

– Конечно, - шепнул я, чувствуя, как сердце замирает.
– Ты и я?

– Только ты и я, - еще тише отозвалась она, положив цевье автомата мне в руку. Мои пальцы, дрогнув, обхватили его, скользнули по пластику, пока еще холодному, но вот-вот готовому раскалиться.

Вероника вздрогнула от этого прикосновения и прикрыла глаза. Глубокий вдох... Она поднимает свой автомат, нежно вводит магазин в гнездо. Большой палец касается переключателя режима огня, и у меня сбивается дыхание.

Щелчок - и оружие в режиме автоматического огня. Сладкая дрожь пробегает по телу. Ощупью я нахожу такой же переключатель у себя и повторяю движение Вероники. "Да, вот так, - беззвучно шевелятся ее губы.
– Еще разок..."

– Давай вместе...
– Я не узнаю того хриплого шепота, что вырывается из меня. Сердце стучит все быстрее.

Вероника закусывает нижнюю губу, сдерживая стон, и кивает. Два глухих щелчка раздаются одновременно. Мы, как едино целое, дергаем затворы.

– Как же я этого ждала!
– Вероника вскочила на ноги: глаза сверкают, руки страстно сжимают автомат. Только сейчас я заметил, что за спиной у нее висят еще два, один из которых она спешит передать мне.
– Держи. Пошли готовить подсолнечное масло!

***

Поскольку нам вернули все наше оружие, конвой существенно увеличился. Теперь мы шагали по коридорам в окружении двух десятков солдат, ни на миг не выпускающих нас из прицелов.

– И как ты добилась, чтобы они тебя хотя бы выслушали?
– недоумевал я, вспоминая прежние неудачные попытки Вероники общаться с солдатами.

– Женские штучки, - с неожиданным кокетством отозвалась Вероника.
– Ну, знаешь, у каждой девушки есть какой-то секрет. Верно говорю, рыло?
– прикрикнула она.

Командир с заплечным мешком, шагавший первым, повернулся, и я понял, почему он всю дорогу избегал на меня смотреть. Под правым глазом расплывался фингал, нос кое-как фиксировался лейкопластырем.

– Она - мужик, точно тебе говорю, - гнусаво сказал командир.
– Слыхал, раньше делали такие операции. Ни одна баба не сможет...

– Шагай веселее!
– оборвала его Вероника.
– Мы тут, если что, подыхать собрались, а он разглагольствует. Ты, кстати, понял, что мы идем подыхать?
– повернулась она ко мне.
– Чтобы без иллюзий.

– Я готов с той самой секунды, как в спальню отца ворвались ваши силовики. Но почему нас только двое? Я уверен, Джеронимо тоже не отказался бы подохнуть.

Вероника нахмурилась.

– Ему там... без того весело. А я не могу больше ждать. Захочет - пойдет за нами, не захочет - пусть выращивает грибы. Он уже не ребенок, хватит над ним трястись.

– Ты ему хоть сказала?

– Конечно, сказала. Только его больше занимало то, что говорила она.

Я представил Джеронимо в объятиях Мышонка и содрогнулся. Пара странная, но при этом до нелепости гармоничная. Может, есть и такой вариант? В конце концов, это ведь не Джеронимо обрушил в метро БТР. Вдруг совет смилуется? Пусть у них все будет хорошо.