Вор времени
Шрифт:
Война откашлялся.
— Слышал, дела у тебя идут неплохо.
— Да, вполне, — осторожно подтвердил Ронни. — У розничной торговли молоком и молочными продуктами большое будущее.
Смерть бросил взгляд на Аудиторов. Они перестали наступать, но принялись кружить неподалеку, не спуская с них глаз.
— Да, миру всегда будет нужен сыр, — развел руками Война. — Ха-ха.
— Судя по всему, у вас неприятности, — заметил Ронни.
— Мы справ… — начал было Голод.
— ДА, ЕСТЬ ТАКОЕ, — перебил его Смерть. — САМ ВИДИШЬ, ЧТО ПРОИСХОДИТ, РОННИ. ВРЕМЕНА ИЗМЕНИЛИСЬ.
— Эй, а как насчет обсу… — опять влез в разговор Голод, но, почувствовав на себе испепеляющий взгляд Смерти, сразу заткнулся.
Ронни Каос надел шлем, и Хаос обнажил свой меч. Он весь сверкал, и, подобно стеклянным часам, его клинок вторгался в иной, гораздо более сложный мир.
— Один старик объяснил мне, что нужно жить и все время учиться, — сказал он. — Что ж, я достаточно пожил. И только сейчас узнал, что лезвие меча по сути своей бесконечно. А еще я научился делать очень хороший йогурт, но сегодня это умение мне не понадобится. Ну что, парни, зададим им хорошую трепку?!
Далеко внизу по улице шли Аудиторы.
— И в чем же заключается самое Первое Правило? — спросил один из них.
— Не важно. Я — это правило! — Аудитор взмахнул топором, вынуждая всех расступиться. — Послушание необходимо!
Аудиторы, не спуская глаз с тесака, нерешительно переступали с ноги на ногу. Они изведали, что такое боль. Прежде они этого не знали — миллиарды и миллиарды лет своего существования. И тот, кто это узнал, не испытывал ни малейшего желания почувствовать боль еще раз.
— Очень хорошо, — кивнул господин Белый. — А теперь возвращайтесь…
Откуда-то вылетело и разбилось о булыжники шоколадное яйцо. Толпа Аудиторов двинулась было вперед, но господин Белый несколько раз рубанул топором воздух.
— Назад! Все назад! — завопил он. — Вы, трое, найдите, кто его бросил! Оно вылетело из-за прилавка. Никому не притрагиваться к коричневому материалу!
Он наклонился и осторожно поднял большой кусок шоколада, на желтой глазури которого можно было различить изображение улыбающейся утки. Трясущейся рукой, чувствуя, как на лбу выступает пот, он поднял осколок над головой и триумфально потряс топором. Толпа разом вздохнула.
— Вы видите? — закричал он. — Тело можно победить! Видите? Мы можем научиться жить! Будете вести себя хорошо — получите коричневый материал, а если будете вести себя плохо, вас сразит острое лезвие! О…
Он опустил руки, увидев, что к нему ведут отчаянно отбивавшуюся Едину.
— Наш следопыт, — сказал он. — Наш отступник…
Подошел к пленнице.
— Ну, чего пожелаешь? — спросил он. — Коричневого материала или острого лезвия?
— Это называется «шоколад», — резким тоном ответила Едина. — Я его не ем.
— Вот и проверим, — ухмыльнулся господин Белый. — А твой приятель предпочел топор!
Он показал на тело Лю-Цзе.
Вернее, на голые булыжники, на которых прежде лежало тело Лю-Цзе.
Чья-то рука похлопала его по плечу.
— Ну почему, — услышал он голос над самым ухом, — никто не верит в Правило Номер Один?
Над его головой небо озарилось синим светом.
Сьюзен
неслась по улице к часовой мастерской.Она бросила взгляд на бегущего рядом Лобсанга. Он выглядел… почти как человек, вот только людям несвойствен синеватый ореол.
— Рядом с часами будет много серых! — крикнул он.
— Они там что, пытаются разобраться, почему часы тикают?
— Ха! Да!
— И что ты будешь делать?
— Разобью часы!
— Но так ты уничтожишь всю историю!
— Ну и что?
Он взял ее за руку. Она почувствовала, как какая-то волна пробежала по ее телу.
— Открывать дверь не будем! Нам нельзя останавливаться! Беги прямо к часам!
— Но…
— Не разговаривай. Я должен запомнить!
— Что запомнить?
— Все!
Господин Белый уже поднимал топор, когда вынужден был оглянуться. Но телу нельзя доверять. Оно думает самостоятельно. И в случае удивления предпринимает ряд автоматических действий, не ставя мозг в известность.
К примеру, открывает рот.
— Вот и хорошо, — сказал Лю-Цзе, поднимая руку. — На здоровьице!
Дверь была не более вещественной, чем туман. В мастерской действительно присутствовали Аудиторы, но Сьюзен пробежала сквозь них, словно призрак.
Часы светились, однако, когда она направилась к ним, сразу начали удаляться. Пол разматывался под ее ногами, тянул назад. Часы стремительно мчались в сторону далекого горизонта событий. Одновременно они увеличивались в размерах, становились иллюзорными, словно один и тот же объем часов стремился захватить большее пространство.
Происходили и другие события. Она мигнула, но мгновения тьмы не последовало.
«Ага, — догадалась она, — значит, смотрю я не глазами. Так, что еще? Что со мной случилось? Моя рука… выглядит нормальной, но нормальная ли она в действительности? Я стала больше или меньше? Что?..»
— Ты всегда такая? — раздался голос Лобсанга.
— Какая? Я чувствую твою руку, слышу твой голос, по крайней мере, думаю, что слышу. Может, все происходит в моей голове… но я не чувствую, что бегу…
— Такая…аналитическая?
— Конечно. А что я должна думать? «Ах, мои лапки! Ах, мои усики!», да? Так или иначе, все это слишком лобово. Слишком метафорически. Органы чувств рассказывают мне сейчас сказки, поскольку не могут справиться с тем, что имеет место в действительности…
— Не отпускай мою руку.
— Все в порядке. Я тебя не отпущу.
— Я велел, чтобы ты не отпускала мою руку, потому что в противном случае твое тело разом станет меньше атома.
— О.
— И не пытайся представить, как все это выглядит со стороны. А вот и часссы-ы-ы-ы…
Рот господина Белого закрылся. Удивление сменилось ужасом, затем настала очередь потрясения, и под конец — величайшего блаженства.
Он начал ломаться, словно огромный и сложный пазл, состоявший из мельчайших кусочков, которые начали постепенно осыпаться по краям и исчезать.